Играть... в тебя
Шрифт:
Короче говоря, понятно, что ночью я металась по постели, жалела себя, Саву, очень сильно хотела ему позвонить и не решалась, потому что… Если он мне ответит холодно, нагрубит или еще что-то… Я же умру.
Вот в том состоянии, в котором я сейчас — точно не вывезу.
А когда вернусь, он наверняка уже будет с другой. Или с другими даже. Я опоздала. Везде опоздала. По глупости своей. Дура, такая дура!
Слезы лились сами, и остановить их не получалось никак.
Я жалела себя, страдала, мучилась…
И, как итог, вышла утром рано
И дедушка, само собой, заметил, он все замечает у меня. И завелся не на шутку.
— Так, ну-ка ешь, знать ничего не хочу! Хлеб Марина принесла вчера. Знала, что ты приезжаешь, специально испекла. Запах такой стоял, на весь двор! Даже Кеша пришел!
— Да? — улыбаюсь я, кусая бутерброд и жмурясь от невероятного вкуса его. Домашний хлеб, который тетя Марина, знакомая дедушкина, печет так, что он свежим несколько дней остается, и корочка у него хрусткая, умопомрачительная! Домашнее масло. Тоже тетя Марина сбивает. К ней из самого Краснодара ездят за домашней молочкой и выпечкой. И мед, душистей которого не найти.
В городе я невероятно удивлялась, впервые попробовав молока из магазина. Это молоко? Нет, правда? Эта разбавленная водой гадость — молоко? И эта безвкусная масса — масло?
И мед там тоже не был похож на мед…
Что уж говорить о малосоленой рыбке, от которой меня чуть не стошнило, и бургере, купленном специально, чтоб оценить, насколько реклама права, и это — вкуснятина. Реклама оказалась обманом.
Как и многое другое.
Потом я, конечно, привыкла к вкусу еды из магазина, поняла удобство быстрорастворимых супов и каш, особенно, в дороге.
Да и бургеры везде разные. Встречаются и очень вкусные, кстати.
Но вкуса домашней еды ничего не перебьет.
Такие вещи начинаешь ценить, только потеряв.
Мысли тут же скачут в ненужную сторону, потому что многие вещи, оказывается, начинаешь ценить, лишь потеряв, и я силой воли прекращаю их блуждание по моей не особо здоровой, как выяснилось после ночной истерики, голове.
Дед одобрительно смотрит на меня, с удовольствием пережевывающую бутерброд, кивает.
— Да, пришел, обормот… Давненько его не было…
— Где он сейчас?
— Дык понятно, где, — хмыкает дедушка, — у Жучка спит в будке.
— А Жучок? — я припоминаю, что не видела вчера дедового пса, огромного мохнатого людоеда, дикой помеси непонятной, но, определенно, людоедской породы и волка.
— А он умотал, скотина, еще дня три тому, — дедушка с досадой машет рукой, — сучку, небось, течную учуял и рванул. Теперь, пока не успокоится, не вернется. Скоро уже должен, кстати. Нам тут надо на обход, а то сорока принесла, что неподалеку видели джип охотничий… С номерами чужими. Опять, наверно, твари приперлись. Глянуть требуется.
Хмурюсь.
Вечная эта война деда с браконьерами пугает, если честно.
Хотя, в последние годы все поутихло, потому что и местные, и не совсем местные знают, что дедушка никого в свои угодья не пустит.
И без разницы
Выследит и накажет.
Но все равно, переживательно очень. Учитывая, что он тут один теперь…
— Дедуль… — начинаю я, но он меня прерывает, машет рукой.
— Все хорошо, Олька, не волнуйся. Говорили, что на границе видели. Может, кто из приезжих, кто не знает меня… Жучок вернется, сходим, поглядим.
— Осторожней…
— Да как обычно, — дедушка тянется, неожиданно гладит меня по голове, — взрослая стала. На бабушку похожа очень. Та тоже была такая… Мелкая, а душу вынимала глазищами своими… Я, как вернулся, глянул разок — и все… Все забыл, все законы свои кинул. Жизнь ради нее перевернул. А она… Обманула.
— Дедушка… Ну, она же не виновата, — шепчу я, а на глаза слезы наворачиваются. Бабушка покинула нас давно, а у деда до сих пор глаза блестят, когда вспоминает.
— Виновата, — отворачивается он к окну, чтоб я не видела минуту его слабости, — виновата! Обещала, что не уйдет первая! Что вместе! А сама…
— Дедушка, не надо! — я вскакиваю, обнимаю его, и снова слезы льются, никак не могу проконтролировать их, да что же такое? — Она смотрит на нас, веришь? Я иногда чувствую… Помогает…
— Еще бы она внучке родной не помогала, — бормочет дед. Замолкает, а затем выдыхает, похлопав меня по ладоням, — все, ну все… Разнюнилась тут… И я еще, дурак… Просто не видел тебя давно, соскучился. А тут глянул… Вылитая Анечка моя… Резануло чего-то прямо… Старый стал. Совсем, совсем старый…
— Вообще не старый, — сквозь слезы улыбаюсь я, — тетя Марина-то все ходит… Не вышла ведь замуж?
— Не вышла. Говорил я ей, нечего ходить… Сколько мужиков зовут.
— А ей не надо никого, может… Кроме тебя.
— Сказала тоже… Все, не дело это. Ты дите еще маленькое, обсуждать такое!
— Я большая уже, дед.
— Большая… — ворчит он, — иди, вон, соберись, доедь до Маринки-то. Она говорила, подарок тебе приготовила. И вообще, спрашивала о тебе все время. Сгоняй, она рада будет.
Киваю, собираюсь скоренько.
Тетя Марина, моложавая, веселая, яркая казачка с невероятно острым языком и лукавым взглядом, очень сильно напоминающая ту актрису, что играла в старом фильме “Тихий Дон”. Мы с ней дружим, и я тоже буду рада с ней поболтать. А еще… Ей я могу рассказать то, что никогда не решусь открыть дедушке.
Старый дедов мотоцикл в идеальном состоянии, я выгоняю его из сараюшки, сажусь, повязываю на лицо платок, цепляю на голову шлем.
И улыбаюсь.
Все хорошо будет.
Сейчас погоню по привычной дороге, мимо знакомых с детства мест. Заеду на кладбище, поздороваюсь с мамой и папой. И с бабушкой тоже.
Мне грустно, но грусть эта — светлая.
Потому что родное место, место силы, самое настоящее. Оно лечит.
Оно меня вылечит.
И, в самом деле, силы даст.
Да, я, наверно, совершила ошибку и не знаю, как ее исправить, что сделать.