Игра
Шрифт:
Он поднес ее ладонь к губам и поцеловал.
Ш-шш. Я знаю, что вы очень умны, Кэти, но вам не стоит заниматься политическими играми. Издалека вы не можете рассчитывать повлиять на события.
Она очень удивила его тем, что ласково приложила ладонь к его щеке. Хотя Катарина нисколько не стеснялась выказывать свои чувства в постели, вне ее она избегала физического контакта с ним.
Я думаю, что вы мне просто льстите, — сказала Катарина дрожащим голосом. — Неужели вы хотите сказать, что если бы я находилась при дворе или в Ирландии, то имела бы возможность
Он прижал ее ладонь к своей щеке, не спуская глаз с этого поразительно красивого лица. Он не стал говорить, что она уже повлияла на судьбы этих людей, потому что благодаря ей он предпринял шаги, которые в случае удачи изменят существующий баланс сил и неизбежно скажутся на всех них. Избегая прямого ответа, он правдиво сказал:
Кэти, такая женщина, как вы, может двигать горы, стоит ей только захотеть.
Катарина вспыхнула, глядя на него.
— Моя мать была такой женщиной, — сказала она.
— Без сомнения вы унаследовали ее упорство, ум и красоту.
— Я не такая уж исключительная красавица, Лэм.
— Монастырь научил вас скромности, но женщины, которые нравятся мужчинам, знают себе цену. Скромность им ни к чему.
— Почему вы говорите мне все это?
— Потому что в отличие от своей матери вы наивны и неискушенны. Настанет день, когда вам может понадобиться все оружие, которое имеется в вашем распоряжении. Скромность в этом случае вам не поможет, дорогая. — Он сам не знал, почему говорил так откровенно, — может, потому, что сам со своей рискованной затеей находился в двух шагах от виселицы. Если его разоблачат и повесят, Катарине придется самой заботиться о себе. Ему вовсе не нравилась эта мысль. — Вы настолько соблазнительны, что мужчины при взгляде на вас думают только об одном. Вы можете сделать любого мужчину своим рабом, если захотите. И тогда он станет выполнять ваши желания даже вопреки здравому смыслу и собственным интересам.
Он подумал о своей связи с Фитцморисом, о Тауэре и о плахе.
Она все еще смотрела на него, и в ее взгляде появилось беспокойство.
Мне это не нравится. И, Лэм, я ведь не поработила вас.
Он рассмеялся.
Разве нет? — Он резко опустил ее ладонь и приложил ее к своей пульсирующей плоти.
Как только вы зашли в комнату…
Она отдернула руку, готовая расплакаться. Проклиная себя и свою похоть, Лэм обнял ее:
— Простите меня, Кэти. Мне не стоило это говорить, когда вы так расстроены. Скажите мне, что вас огорчает. Ведь это еще не все, верно?
— Да! Джон Хоук не развелся со мной, — воскликнула она, прижимаясь лицом к его мокрому плечу. — Письмо отца датировано первым июля. Почему он не развелся со мной, если бы собирался это сделать? Я боюсь, что мы с Хоуком все еще состоим в браке.
Лэм весь напрягся, но решил сказать правду.
— Я знаю.
— Что? — Она вырвалась из его объятий, с ужасом глядя на него.
Он отпустил ее и, не сводя с нее взгляда, сказал:
Он не развелся с вами, но зачем думать об этом? Мы повенчаны в вашей вере, Катарина. Разве этого не достаточно?
Она
Хоук все еще считает меня своей женой — и вся Англия тоже.
Лэм уже начал злиться, но старался сдержать себя.
— Так сложно, когда все против тебя, Кэти, я это отлично знаю. — Он увидел, что ее взгляд смягчился. — Не надо меня жалеть, мне этого не требуется. И вам тоже не нужна жалость — даже своя собственная. Мы законно повенчаны в глазах Господа и Папы Римского, что тоже немало. Вы принадлежите мне, Катарина. Или вы все еще хотите вернуться а Англию к Джону Хоуку? — Его взгляд потемнел, и на мгновение он перестал дышать.
— Нет, — прошептала она.
Злость Лэма испарилась, сменившись необычайным облегчением.
— Вы решили остаться со мной сами, по своей воле?
— Да. — Катарина смотрела на него так тепло и нежно, с такой любовью, что он на мгновение потерял дар речи. Потом она добавила, как будто произнося клятву: — Я вас не оставлю, Лэм. Никогда.
Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами.
Обещаю, — хрипло сказала она. — Что бы ни случилось.
Лэм издал резкий, хриплый и в то же время радостный звук. Он притянул ее к себе, нашел губами ее губы, и через мгновение Катарина оказалась прижатой, к стене. Она нетерпеливо встретила его ищущие губы, ее язык сплелся с его языком. Лэм ощутил вкус ее слез и понял, что это слезы счастья.
Да, милый, да, — повторяла она. Его погружение в нее было острым и резким, напоминая вторжение огромной армии. Их взгляды встретились.
Он не мог говорить, переполненный ощущением себя в ней, переживая ее признание и снова и снова погружаясь в нее. Он не сводил с нее взгляда, надеясь, что она сможет понять его любовь, которую он так долго таил. Катарина с рыданиями впилась ногтями в его плечи. Задыхаясь, он старался взять себя в руки, найти в себе силы уйти вовремя, чтобы не оставить своего семени в ее теплом, плодородном теле.
Лэм, — выдохнула она, обхватывая его голову, — не уходите от меня, пожалуйста.
Он замер, мощно пульсируя в ней. Никогда он еще не чувствовал такого острого стремления взорваться, извергнуться в ее тугом, жарком, влажном туннеле.
Нет, Катарина, — выдохнул он, — я не могу. Она внутри вся сжалась вокруг него, и он понял по выражению ее лица, что она готова противостоять ему, чтобы добиться своего. Все еще придерживая его голову, она воскликнула:
Я люблю вас. Я хочу от вас ребенка, Лэм, пожалуйста!
Он недвижно держал свое застывшее тело над ней, испытывая адские муки. Какой мужчина, на которого, как на него, падала бы тень виселицы, решился оставить своего ребенка такой благородной женщине? По его лицу ручьями стекал пот.
Лэм, подарите мне ребенка! — Слезы заливали лицо Катарины. — Милый, я люблю вас!
Лэм ахнул, накрывая ее губы своими, и вместо того чтобы уйти, проник в нее глубоко, раз, много, много раз, утонув в ощущении восторга, и когда наконец его горячее семя выплеснулось в ее чрево, Катарина обхватила его, рыдая от счастья.