Игра зеркал
Шрифт:
Инспектор перебил его:
— Вы слышали выстрелы? Где?
Алекс небрежно махнул своими гладкими ухоженными руками.
— Где-то в тумане, инспектор. Это и впрямь было великолепно!
— А… вам не пришло в голову, что происходит нечто серьезное?
— Серьезное? Почему?
— Разве вы так уж часто слышите револьверные выстрелы?
— Я так и знал, что вы не поймете. Эти выстрелы! Они же так подходили к сцене, которую я себе в тот момент представлял. Мне нужны были выстрелы… опасность… истории с наркотиками… подозрительные сделки…
— Сколько выстрелов вы слышали?
— Не знаю! — выкрикнул Алекс, которого безумно раздражало это грубое вмешательство в ход его мыслей. — Два или три!.. Два подряд, это я хорошо помню.
Инспектор Карри покачал головой.
— А быстрые шаги, о которых вы упоминали — с какой стороны вы их слышали?
— Они слышались сквозь туман. Где-то около дома.
— Это наводит на мысль, — тихо сказал инспектор — что убийца Кристиана Гэлбрандсена шел по улице.
— Ну конечно! Почему вы в этом сомневаетесь? Надеюсь, вы, по крайней мере, не думаете, что он шел из дома?
Не замечая этого вопроса, инспектор спокойно сказал:
— Интересуют ли вас яды, мистер Рестарик?
— Яды? Но Кристиана ведь не отравили, прежде чем в него выстрелить! Это уж совсем походило бы на полицейские романы!
— Нет, его не отравили. Но вы не ответили на мой вопрос.
— В ядах есть нечто соблазнительное. Яд — менее грубое средство, чем пуля, и более изощренное, чем кинжал. Ничего другого я вам, пожалуй, сказать не могу. Вы именно это хотели узнать?
— У вас когда-нибудь был мышьяк?
— Мне это никогда не приходило в голову. Если не ошибаюсь, мышьяк входит в состав препаратов, применяемых против мух и сорняков.
— Вы часто бываете в Стоунгейтсе, мистер Рестарик?
— Когда как, инспектор. Иногда не бываю неделями. Но всякий раз, когда есть возможность, я приезжаю сюда на выходные. Я всегда считал Стоунгейтс своим родным домом.
— Это заслуга миссис Серроколд?
— Я никогда не смогу отплатить миссис Серроколд за все, что она сумела дать мне: свою симпатию, понимание, привязанность…
— Плюс весьма кругленькие суммы, как мне кажется.
На лице Алекса появилась гримаса отвращения:
— Миссис Серроколд, инспектор, относится ко мне как к сыну и верит в мое искусство.
— Она когда-нибудь говорила с вами о своем завещании?
— Конечно. Позвольте мне спросить вас, инспектор, почему вы задаете подобные вопросы? За миссис Серроколд ведь не приходится волноваться?
— Надеюсь, что нет, — многозначительно произнес Карри.
— Что вы хотите этим сказать, черт побери?
— Если вам ничего не известно, то тем лучше для вас… Ну, а если знаете, то считайте, что я вас предупредил.
Когда Алекс вышел, сержант Лэйк повернулся к инспектору:
— Что за чушь он нам нес про туман?
Карри покачал головой.
— Трудно сказать. Может, у него и вправду талант. А может, просто любит легкую жизнь и высокопарные слова. Неизвестно. Он якобы слышал чьи-то
— С какой целью?
— С совершенно определенной целью. Мы еще до нее не дошли, но когда-нибудь доберемся.
— В конце концов, шеф, один из этих милых субчиков вполне мог потихоньку сбежать из своего заведения. В такой компании всегда найдется парочка взломщиков, и тогда…
— Нас очень хотят в этом убедить. Это ведь очень удобно. Но, видите ли, Лэйк, я скорее проглочу свою новую шляпу, чем поверю, что все было так на самом деле.
Когда Стефан Рестарик занял место брата, он тут же заявил:
— Когда произошла эта сцена между Льюисом и Эдгаром, я сидел за роялем и что-то потихоньку играл.
— Что вы тогда подумали?
— Честно говоря, я не принял все это всерьез. С Эдгаром бывают такие приступы. Он ведь не совсем сумасшедший. Все эти штучки — просто способ выпустить пар. Правда в том, что все мы, сколько бы нас ни было, действуем ему на нервы… А Джина, разумеется, больше других.
— Джина? Вы хотите сказать, миссис Хадд? А почему она его так раздражает?
— Потому что она женщина… и очень хорошенькая. И находит его смешным. Знаете, отец Джины — итальянец. А у итальянцев есть в душе такая бессознательная жестокость. Им незнакомо сострадание к старикам, к людям некрасивым или уродливым. Так и Джина ведет себя по отношению к Эдгару. Разумеется, я говорю про жестокость не в прямом смысле. Эдгар выглядит смешным, когда важничает, потому что на самом деле он совершенно не уверен в себе. Он хочет произвести впечатление, а получаются лишь идиотские выходки. А Джина, даже если этот бедняга сильно страдает, только смеется!
— Вы намекаете на то, что Эдгар Лоусон влюблен в Джину?
— Ну конечно! — весело сказал Стефан. — Мы здесь все в нее влюблены… кто больше, кто меньше. Ей это доставляет удовольствие.
— А ее муж? Ему это тоже доставляет удовольствие?
— Он не может толком разобраться в происходящем, хотя, конечно, догадывается и наверняка страдает. Это не может долго продолжаться… Я говорю об их браке. Нарыв скоро лопнет. В наше неспокойное время происходит множество подобных историй.
Инспектор прервал его:
— Все это очень интересно, но мы порядком отвлеклись от нашей основной темы — убийства Кристиана Гэлбрандсена.
— Совершенно верно. Только я ничего не могу добавить. Я сидел за роялем и не двигался с места до той минуты, пока эта милая Джолли не притащила целую связку старых ключей, которыми она пыталась открыть дверь кабинета.
— Итак, вы оставались за роялем. А играть вы продолжали?
— Нет. Я остановился, когда голоса стали слишком уж громкими. И не потому, что беспокоился за исход этой сцены, У Льюиса очень властный взгляд, и ему было достаточно разок пристально посмотреть на Эдгара, чтобы тот провалился сквозь землю.