Игра в реальность
Шрифт:
– Так все же, о чем вы говорили с Трепищевым? – спросил я у Витьки.
– Естественно, о литературе, – ответил он. – О чем еще говорить с писателем?
Сказав это, он умолк, хотя прекрасно понимал, что именно меня интересовало. Такая уж у него была натура.
– Ну и?.. – подтолкнул я его.
– Мы смогли прийти к соглашению.
Я с тоской посмотрел на своего приятеля. Я знал Витьку Кровица с первого класса, и то мне порою казалось, что он намеренно пытается вывести меня из себя. На людей же, которые встречались с ним впервые, Витька, в зависимости от того, какое у него в данный момент было настроение, производил впечатление либо невозможного зануды, либо гнуснейшего типа с непереносимым характером.
– К какому
– Вадим согласился с тем, что его творения – это не литература. И даже не способ зарабатывания денег. Ты знаешь, он признался мне, что как-то раз случайно услышал в издательстве разговор о том, что выпуск его книг оплачивается неким меценатом. И оплачивается весьма щедро. В противном случае издательство ни за что не стало бы тиражировать подобную чушь. Я же, в свою очередь, согласился с тем, что тот факт, что книги его издаются, безусловно, является для автора стимулом к дальнейшей работе.
– И это все?
– Все. В конце разговора Вадим сказал, что беседа со мной помогла ему по-новому взглянуть на то, что он делает. Еще он сказал, что писать, конечно же, не бросит, но будет уделять больше внимания композиции книги и языку. Не думаю, что у него что-нибудь получится, – как автор Трепищев совершенно безнадежен, – но приятно уже то, что человек смог осознать свои недостатки и даже готов начать бороться с ними.
– И при этом ты не сказал ни одного доброго слова о его книгах? – спросил я, все еще ожидая какого-нибудь неприятного сюрприза.
– А ты считаешь, что о них можно сказать хоть что-нибудь, кроме слова «мерзость»?
Вопрос был чисто риторическим, поэтому я и не стал на него отвечать.
– А что тебя так беспокоит творчество Трепищева? – спросил Витька.
– Меня интересуют не книжки Трепищева, а то, каким образом все это связано с тем, что происходит с нами, – ответил я.
– Ты думаешь, это настолько серьезно?
– Суди сам. Во-первых, в каждом варианте реальности из тех, где нам довелось побывать, мы непременно видели книги Трепищева. Причем даже их оформление было абсолютно идентичным. Во-вторых, во время вчерашнего разговора по телефону Парис почему-то был возмущен тем, что мы в шутку стали восхищаться книгами Трепищева. А сегодня он вообще взбеленился, не объяснив даже толком причину своего гнева. Между тем мы всю ночь находились в квартире Трепищева, и ошибка, которую мы, по словам Париса, допустили, могла быть связана только с небезызвестным нам писателем. И наконец, в-третьих, у Трепищева на ключах болтается клиппер, который, как утверждает Парис, ему вручили солтеки. Помнишь историю о том, как он к нему попал: какой-то незнакомец подарил ему брелок в коридоре издательства, пообещав, что безделушка непременно принесет писателю удачу. Так все и произошло. А теперь еще выясняется, что существует некий таинственный меценат, который с удивительной щедростью спонсирует издание его никчемных книг.
– Ты хочешь сказать, что все наши проблемы связаны с Трепищевым?
– Я не стал бы исключать такую возможность.
– Почему в таком случае Парис не хочет прямо сказать нам об этом?
Я усмехнулся.
– Можешь сам задать ему этот вопрос при встрече.
Пройдя дворами, мы вышли в узкий переулок, который вывел нас на Неглинную.
– Как тебе это нравится? – Витька указал на вывеску с названием улицы, висевшую на углу дома, рядом с которым мы оказались.
На вывеске, как, впрочем, и положено, было написано: «Ул. Неглинная». А чуть ниже более мелкими буквами в скобках указано: «Ул. Л. Утесова».
– По-моему, неплохая идея, – улыбнулся я. – Чем каждые десять-пятнадцать лет менять имена улиц и названия станций метро, внося сумятицу в сознание как коренных москвичей, так и гостей нашей многострадальной столицы, лучше уж указывать различные варианты названий улиц в скобках, после основного.
– Мне нравится мир, в котором улицы называют именами музыкантов, а не военачальников. –
– Пойдем до Трубной пешком или поймаем машину? – спросил я.
– Я лично не прочь прогуляться, – ответил Витька. – Интересно посмотреть, чем еще этот вариант реальности отличается от тех, в которых мы уже побывали.
Не спеша, внимательно глядя по сторонам, мы пошли в направлении Трубной площади.
Чисто внешне новый вариант реальности ничем особенно не отличался от того, который я привык считать своим. Кроме разве что вывесок с вариантами названий улиц. Да, может быть, еще и непривычной чистотой на улицах. Здесь через каждые десять-пятнадцать метров у края тротуара стояли аккуратные урны, раскрашенные под матрешек, в то время как в моем мире лет пять-шесть назад буквально в один момент по какой-то совершенно необъяснимой причине все урны таинственным образом исчезли не только с улиц города, но и с платформ станций метро. Большинство моих знакомых склонялись к мнению, что урны были убраны по распоряжению городских властей, поскольку представляли собой удобные тайники для самодельных мин, используемых террористами. Однако Витька Кровиц придерживался иного мнения. Когда речь заходила об исчезнувших с улиц урнах, он напускал на себя таинственный вид и негромко сообщал желающим узнать его мнение по данному вопросу, что на самом деле исчезновение урн не обошлось без вмешательства неких сил, о которых мы пока еще не имеем никакого представления, но которые со временем обязательно проявят себя снова. Что это были за таинственные силы, Витька комментировать отказывался. Тогда я только посмеивался над своим чудаковатым приятелем, который даже за самыми простыми вещами непременно желал видеть заговор каких-нибудь спецслужб. Но сейчас я начинал думать, что, возможно, Витька был не так уж далек от истины. Что, если внезапное исчезновение урн с улиц города было связано с тем, что кто-то из создателей гобелена вечности в очередной раз изменил реальность таким образом, что в новом варианте мы остались без урн?
У меня перед глазами давно уже не мелькали стекловидные тела «головастиков», из чего я сделал вывод, что утратил свой дар общения с духами. По мне, так оно и к лучшему.
Когда мы проходили мимо табачного ларька, Витька привычным жестом хлопнул себя по карману.
– Сигареты кончились, – сообщил он и принялся шарить по карманам в поисках денег.
Спустя пару минут Витька прекратил бесполезные поиски и посмотрел на меня не то с досадой, не то с упреком.
– Ответь мне, друг мой Анатоль, – произнес он весьма патетически, – почему у тебя в карманах всегда полно денег, а мои неизменно пусты?
– Судьба у тебя такая, – с усмешкой ответил я, доставая из кармана бумажник, чтобы выдать Витьке деньги на сигареты.
Заглянув в бумажник, я удивленно присвистнул.
– Что, тоже пусто? – с затаенной радостью спросил Витька.
Я достал одну из купюр и протянул ее Витьке.
Это была красная бумажка с барельефом Ленина, заключенным в ровный овал, – старый советский червонец.
Витька аккуратно взял купюру двумя пальцами и внимательно осмотрел ее.
– Свежая, – сообщил он. – Год выпуска тысяча девятьсот девяносто девятый. И между прочим, написано «Банк России».
– На старых советских деньгах номинал купюры был указан на языках всех союзных республик, – напомнил я.
– Ничего такого здесь нет, – покачал головой Витька. – Все надписи только на русском.
Я достал из бумажника еще пару купюр – пятерку и трешку. Деньги выглядели точно так же, как их советские аналоги, за исключением тех незначительных изменений, которые отметил Витька.
– Что-то мне все это не нравится, – покачал головой Витька.
Подойдя к табачному ларьку, он какое-то время изучал выставленный на витрине ассортимент, после чего наклонился к окошку и протянул продавцу червонец. Получив сигареты и сдачу, Витька подошел ко мне и показал пачку «Честерфилда».