Игра в прятки
Шрифт:
Поэтому я его и застрелила, всадила три пули.
– А сейчас вам хотелось бы попробовать, верно? Спеть на публике? Смогли бы?
При мысли об этом в висках застучала кровь.
– Да, смогла бы.
Что еще я могла сказать?
– Хороший ответ. – Он указал на прекрасный сверкающий черный «Стейнвей» у дальней стены кабинета. – Ваше первое испытание будет приватным. Принесли что-нибудь?
Я подняла дипломат.
– Да, много всего. Что вы хотите услышать? Баллады? Блюзы?
Барри покачал
– Нет, Мэгги, нет. Только одну вещь. Это ведь прослушивание, а не концерт.
Только одну песню? У меня похолодело в груди.
У меня не было одной песни, и я совершенно не представляла, на какой остановить выбор. Растерянная и смущенная, словно осталась вдруг голой, я стояла перед ним.
«Ну же, очнись. Он всего лишь человек. Просто ведет себя иначе. Ты же пела эти песни тысячи раз».
– Давайте, Мэгги. – Он посмотрел на часы. – Пожалуйста.
Я набрала в легкие побольше воздуха и решительно села к пианино. Рост у меня не маленький, поэтому я предпочитаю сидеть. За окном разворачивалась привычная картина хаотично бурлящего Бродвея.
«Ладно, – сказала я себе. – Ты здесь. Ты на прослушивании у Барри Кана. Покажи себя. Ты можешь... ты должна».
– Песня называется «Женщина на луне». Она о... о женщине, которая занимается тем, что по ночам убирает в домах в небольшом городке. При этом она каждый раз видит луну из другого окна. Ну и еще она мечтает.
Я посмотрела на Барри Кана. «Боже, Мэгги, куда тебя занесло. Ты сама – женщина на луне». Он остался сидеть у стола, упершись ногами в нижний ящик, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Мое объяснение осталось без комментария.
В музыкальном отношении «Женщина на луне» напоминала знаменитую песню самого Барри «Свет наших встреч». Я проиграла вступление и запела негромким, неуверенным голосом, показавшимся вдруг унылым и заурядным. И, еще не закончив, поняла – проиграла.
Я закончила. Тишина. Молчание. У меня еще хватило смелости посмотреть на него. Барри Кан сидел в той же позе. Он даже не шевельнулся. Наконец...
– Спасибо.
Я ждала. Он сидел.
– Будете критиковать? – спросила я, убирая ноты и текст в дипломат.
Сердце замирало от страха, но мне хотелось услышать что-то еще, кроме «спасибо».
Он пожал плечами:
– Могу ли я критиковать своего ребенка? Это же моя музыка, не ваша. И голос мой. Вы лишь имитируете его. Нет, меня это не интересует.
Лицо вспыхнуло от разлившейся по щекам краски стыда. Однако к чувству унижения уже примешалась злость.
– Думала, вам будет приятно. Я написала ее в вашу честь.
Мне хотелось выбежать из комнаты, но я заставила себя остаться.
– Ладно, пусть так. Прекрасно. Я польщен. Но ожидал другого. Я думал, вы принесете свои песни. А эхо можно послушать и в туннеле подземки. У вас все песни переделаны
«Нет, черт бы тебя побрал. Мои песни – это мои песни!»
– Вы имеете в виду, есть ли у меня что-то более оригинальное?
– Именно. Мне нужна оригинальность. Для начала.
Я стала перебирать ноты. Пальцы как будто онемели и не желали слушаться. В голове маршировал духовой оркестр.
– Позвольте еще одну?
Барри Кан поднялся. Он стоял и качал головой.
– Не надо, Мэгги. Не ищите. Не думаю, что...
– У меня есть одна... то есть у меня много своих. Много. Своих, а не ваших.
Я обращалась к нему, снова и снова приказывая себе не робеть. Не смущаться. Не теряться.
Он вздохнул, уже приняв решение не в мою пользу.
– Хорошо, раз уж вы здесь. Еще одну песню, Мэгги. Только одну.
Я вытащила «Подсолнух». Эта песня немного напоминала старый хит Кэрол Кинг. Пожалуй, не очень оригинальная. Слишком сложная. Слишком сентиментальная. Нет, не пойдет. Шум у меня в голове стал громче, напоминая грохот приближающегося поезда. Я чувствовала, что вот-вот попаду под его колеса.
Я вернула «Подсолнух» на место и вытащила другой лист – «Расставание с надеждами». Да, эта будет лучше. Я написала ее сравнительно недавно, уже после переезда в Нью-Йорк.
Одна песня.
Я ощущала на себе взгляд Барри Кана, чувствовала его растущее нетерпение. В комнате стало вдруг нестерпимо жарко. Я не смотрела на него – перед глазами прыгали нотные знаки.
Песня рассказывала о моих отношениях с Филиппом. Первоначальный экстаз, любовь, или то, что я принимала за нее. Потом страх. Ужас осознания того, что любовь уходит, что ее, может быть, уже не вернуть.
Одна песня.
Я повернулась к пианино, глубоко вздохнула и опустила пальцы на клавиши.
Сначала негромко, потом с нарастающей страстью, разбуженной воспоминанием, я пела о том, что было со мной, снова переживая и восторг, и тревогу, и отчаяние.
Филипп, Дженни, я, наш домик возле Вест-Пойнта.
В комнате что-то изменилось. Я ощущала понимание, сочувствие, душевную близость, то, что искала в своих письмах к этому человеку, некую незримую связь между собой и мужчиной, молча и неподвижно сидевшим у стола.
Последний аккорд растворился в воздухе. Я замерла на стуле, внутренне сжавшись, ожидая его приговора. Прошла целая вечность, прежде чем я обернулась и посмотрела на него. Барри Кан медленно, с гримасой, словно у него болела голова, открыл глаза.
– Нельзя рифмовать «прощай» и «печаль». Такое может пройти где-то в глубинке, но будет резать слух, когда вы попытаетесь выйти на серьезный уровень.
У меня защипало в глазах. Я ничего не могла с собой поделать и потому разозлилась. На саму себя. Я обещала себе держаться.