Игра в диагноз

Крелин Юлий Зусманович

Они еще немного поговорили, и наконец Михаил Николаевич забрал всю компанию смотреть больного всем обществом, чтобы потом всем этим обществом и прийти к окончательному решению.

Как будто что-то можно решить окончательно.

Все разом вышли и небольшой толпой двинулись в сторону палаты, а Борис Дмитриевич в противоположную на свой этаж, уже свой.

5

Поскольку завтра все равно операция, Борис Дмитриевич не стал терпеть, боли, а пошел к сестре, и она ему сделала обезболивающий укол. Без назначения. По блату.

К

мальчику из его палаты пришла мать, и они сидели с ней в коридоре на скамеечке. К другому соседу пришел юноша, по-видимому сын.

Борис Дмитриевич прошел к своей кровати и лег почитать. Как всегда при болезнях, он взял с собой Дюма. Раньше он считал, что Дюма надо читать только в качестве великолепного развлекательного чтива, но с годами, а стало быть, с болезнями, стал понимать и большие глубины этих книг. Если раньше он воспринимал «Графа Монте-Кристо» как прекрасный гимн мести — главному орудию справедливости, то теперь он понял смысл развенчания мести в этой книге. Действительно, месть и справедливость ходят рядом. Осторожным надо быть — очень часто попадаешь не в самую точку, а рядом, а месть в соседней точке, — это попадание совсем в другой мир. Об этих непопаданиях и писал Дюма, как теперь думал Борис Дмитриевич.

Он взял в руки второй том, раскрыл его посередине и тотчас погрузился в жизнь, где нет радикулитов и непроходимостей, гриппов и инфарктов; вместо рака там омары, камни не в пузырях или почках, а в сундуках или кошельках, смерти от пули или удара колющим, режущим, рубящим и лишь одна смерть от удара, ныне известного под именем инсульта. Спасения чудесные благодаря силе, ловкости, знаниям магических чудес — и никакой реанимации, сердечных массажей, дефибрилляций. Кровь только выливается и никогда не переливается. И нет поисков свободной крови. И месть здесь и справедливость неправдашние, ирреальные. Сейчас ирреальные.

Но ведь если есть идея возмездия, справедливости, мести, то какая разница, что было орудием?!

От книги его отвлек нарастающий рокот разговора соседа с сыном, теперь уже ясно, что это сын. Пока беседа рядом лишь шелестела, потом журчала, Борис Дмитриевич был только с графом Монте-Кристо, его друзьями и недругами, но когда рокотание заполнило палату, эту юдоль скорби и печали, больной доктор как бы вернулся к своим сопалатникам, коллегам по несчастью. Сосед просил принести ему колбасу, курицу, творог, сметану и вкусные булочки. Сын возражал, ссылаясь на авторитет докторов, говорил о необходимости легкого голода, о необходимости похудеть, что отцу не велели ничего жирного, ничего мучного, что доктора советовали по возможности обходиться больничной едой.

Вот это-то и вызвало главное громыхание. Отец поставил вопрос ребром, и на крике: «Деньги для отца жалеешь!» — сын встал и пошел в магазин.

Борис Дмитриевич решил не вмешиваться, но все же подумал, что в такой гипсовой повязке лучше быть осторожнее с едой, да и вообще, судя по комплекции папани, тому лучше бы похудеть.

Худые вообще живут дольше, подумал Борис Дмитриевич, кинул взгляд на зеркало, висящее над

раковиной у двери. Появился легкий туман в голове, по-видимому, стал действовать укол.

«Надо бы похудеть. А я люблю лежать. Кто сказал, что от этого толстеют? Вот сейчас належусь. Но это лежание без радости, вынужденное. А иногда в нормальной жизни проснешься и лежишь, потому что любишь лежать, потому что это прекрасно — лежать; лежишь и думаешь о чем-то, неизвестно о чем или известно — о приятном или неприятном. Просто ты весь в радостях лежания и понимаешь, что лучше всего — это лежать, а если нельзя, то по крайней мере сидеть. Иногда, конечно, приходится и стоять, скажем, у операционного стола, хотя, если есть возможность, например, когда операция на ноге, лучше все же сидеть.

Я никого не уговариваю и не соблазняю в свою веру лежебоки. Я просто это люблю.

Убедить никого ни в чем невозможно — хорошо бы заставить задуматься.

Я и предлагаю всем задуматься, и даже, а может, и тем более, — во время активных движений, ходьбы, игр, получения призов, когда удалось обогнать всех на гаревой или на какой-нибудь иной дорожке… Кто-то, может быть, остановится и задумается.

От лежания много радостей. В жизни надо больше радостей, радость продлевает жизнь, радость дает гармонию, помогающую любить, — а это уж такая радость!

Жизнь строго делится на три части. Треть — на сон, треть — на работу, треть — на радости. Ох, эта треть на радости — столько обязанностей, обязательств, необходимостей; лишь иногда удается сию радостную треть действительно на радость и потратить.

Лежишь и спишь — треть жизни спишь. У кого сон хороший, тот как ляжет, так и заснет, а иной с годами спит все хуже и хуже…

В юности сон безмятежен… Говорят.

Но юности сон безмятежный все дальше и дальше уходит с годами, и сон становится не то чтобы мятежным, но плохим… Говорят.

Как теперь выясняется, вся юношеская мятежность, все мятежи юности даже сон не тревожат. А вот к старости, когда меняются все формы мятежности… Формы… Говорят.

Формы все преходящи, моральная суть вечна.

Говорят, что формы мятежности… В юности, говорят, кто не мятежен, тот не имеет сердца, а в зрелости, кто мятежен, тот не имеет головы. Моральная суть вечна.

С годами вдруг понимаешь, когда лежишь расслабившись и думаешь, вдруг понимаешь, что все разговоры о „противлениях“ разных должны свестись к одному: противление собственной нетерпимости. По „Монте-Кристо“ так получается.

А значит, лежать, лежать… Лежи — гори!

Сначала огонь, сжигающий все до чистоты в тебе, потом огонь жертвенности в тебе, потом огонь-сияние наград за чистоту и жертвенность, потом огонь расплаты за удачи, за успехи, за награды… — метафизика бытия.

И прах после огня.

А потому лежи и учись противиться злу терпимостью.

Вот где-то я читал, что один армянский мудрец всю жизнь писал историю своего народа, а под старость ослеп, не дописав. И дочь давала ему бумагу и чернила, и он писал в кромешной тьме… Но писал.