Игра в диагноз
Шрифт:
«Почему такие глаза? Прекрасные веки. Тепло. Мягкость».
— Посиди еще немного.
— Ты ж измучился. Тебе спать надо.
— Ладно, иди. Когда я тебя еще увижу?
Пришла сестра, сделала укол, и он только потом подумал, что не знает, какое снадобье ему вкололи. Могли бы и сами сказать, да зачем. Да и подумал он это мельком, не по-настоящему.
— Спокойной ночи, Тамарочка.
Она наклонилась снова, поцеловала в подбородок, в грудь. Еще раз в грудь,
Тамара ушла, но он уже не заметил. Он загрузился сумбурно, суматошно, сумрак накрыл его и перешел в полный мрак и, может быть, даже без сновидений.
Когда утром вновь стала возвращаться явь, он сразу же почувствовал какой-то необычный запах и испугался, решив, что возвращается к нему температура. Но это лишь в первый момент, в следующее мгновение, почти в тот же первый момент, понял, что это Тамарины духи.
Радостно вскинул веки — Тамара.
Если человек просыпается радостно, значит, характер у него мягкий, добрый, и человек он в основном хороший. Утром он какой есть, такой есть. А потом уже начинает складываться сегодняшнее настроение.
Лишь добрый, мягкий человек просыпается радостно.
Или счастливый.
(Вообще-то как и все категорические утверждения, это столь же достоверно, как и любое другое, где-либо услышанное или прочитанное на этих страницах.)
Конечно, лежит с трижды проколотым позвоночником, какое-то зелье из какого-то дерева сморщивает ему в позвоночнике какие-то диски, находится сейчас в гипсовом мешке, из которого торчат лишь две руки, две ноги и голова. И все это вместе взятое называется счастливый человек.
Может быть.
— Как хорошо, что ты здесь! Ты выспалась?
— Все в порядке, милый. Я просто соскучилась по тебе и пришла.
— И не уходи. Пусть тебе здесь дадут есть.
— Не сходи с ума. Я пришла — это уже проступок. Хорошо, что не гонят.
Она опять поцеловала не защищенное гипсом место, столь предусмотрительно созданное, выпрошенное внутренним гением Бориса.
— Что, еще ночь?
— Не ночь. Но еще темно. А я уже давно здесь, и работа в отделении уже давно идет вовсю.
— Хорошо, что ты здесь. Да-а. Время-то уже. Сильно я поспал! Ужас! Не уходи.
— Не ухожу. Я буду с тобой сидеть. Я буду твоей тенью. И никуда от тебя. Сидячая тень лежачего мужчины.
— Не надо тенью. Будь лучше плотью.
— Плоть болезненна — тень вечна, пока есть ты.
Тамара взяла с тумбочки поильник.
— Попей,
Пришел Михаил Николаевич, и Тамара вышла.
Борис почти не говорил, а лишь ждал, когда снова сможет войти Тамара. Он жил сейчас с полным ощущением их давней совместной жизни. Чувствовал в ней что-то материнское, — может, это и есть любовь.
Он представлял себя с ней в операционной, когда, стоя у стола, он копается в чьем-то животе, а в головах у больного стоит Тамара и дает наркоз.
Он представлял ее рядом с собой в театре, на обходе.
Он представлял себя с ней за обеденным столом дома, в ресторане.
Он представлял себе…
Михаил Николаевич что-то говорил, но Борис не слышал — он ждал Тамару.
Он слышал ее шаги в коридоре. Он ощущал волны ее запаха, когда она проходила даже мимо закрытых дверей. Потом Михаила Николаевича сменил Александр Владимирович. Он спрашивал что-то по делу, про боли, про ощущения, про дыхание…
Борис ждал Тамару.
Потом пришел Виктор Семенович.
Борис ждал Тамару.
Наконец они все ушли, наступил обед, и Тамара стала его кормить.
Он не хотел есть, но он хотел, чтобы она его кормила. И она его кормила.
А он смотрел на ее глаза и очень хотел спросить, почему она лежит в нейрохирургическом отделении. Он думал и горевал, что не оказался на ее уровне, — он не может поставить диагноз.
Она его кормила.
Она жалела, что им обоим надо быть благоразумными.
Вечером она была, как он прежде сказал, «сидячей тенью лежачего мужчины». Теперь добавил:
— У лежачего и тень должна быть лежачей.
— Помолчи. Когда стоишь, она тоже лежит на земле.
— Значит, это я твоя тень, а не ты.
— Подожди еще.
Он так и заснул рядом со своей тенью.
Когда он проснулся утром, Тамары еще не было, и никто к нему не заходил.
Потом пришла сестра и дала ему термометр.
— Скажите, пожалуйста, сколько времени?
— Десятый час.
— Почему же так поздно вы меряете температуру?
— А тут была доктор, и она не велела будить.
— Какая доктор?
— Больная. Тамара Степановна.
— А где она?
— На операцию повезли.
— Операцию?! Какую?! Почему же не подождали? Я бы после… Я бы встал, помог бы ей.
— Лежите, доктор, лежите спокойно.
— Что у нее? На чем операция?
— Лежите, доктор. Не волнуйтесь. У нее короткая прическа — быстро отрастет.