Игра теней
Шрифт:
— Очень даже неплохо, мастер Тинрайт, — одобрительно изрек Пазл.
После того как Хендон Толли удостоил старого шута своим вниманием, пусть даже насмешливым, тот избрал в отношении Тинрайта тон снисходительного добродушия, что до крайности раздражало поэта. Внезапно выражение лица Пазла изменилось, глубокие морщины сложились в печальную гримасу.
— Без сомнения, сегодня ты покоришь немало сердец, мой юный друг.
Тинрайт с сомнением взглянул на свои зеленые штаны, имевшие удручающее обыкновение завиваться вокруг
— Мой бедный старина Роббен, он был такой красавчик, — потирая глаза, изрек шут. — Ноги здоровенные, как дубовые стволы. А лицо — воплощенное благородство.
Сам Пазл ради карнавала нарядился в черное одеяние жреца-мантисса. Этот наряд шел к его длинному унылому лицу куда больше, чем пестрый костюм шута.
— Роббен, как и ты, любил прекрасных дам, — заметил Пазл. — И они платили ему тем же.
Тинрайт счел за благо промолчать. Разговоры о старине Роббене успели изрядно ему наскучить. К тому же он знал, что старый шут не нуждается в ответных репликах собеседника.
— Бедняга Роббен погиб от рук разбойников, — сообщил Пазл, сокрушенно качая головой. Тинрайт мог бы сам произнести следующую фразу, он слышал ее множество раз. — Керниос забрал моего дорого друга прежде времени. О, мне так его не хватает! Слышал бы ты, как дивно он играл на лютне и пел.
Тинрайту так хотелось отделаться от нудного старика, что он уже подумывал, не отправиться ли на службу в храм. От этого отчаянного поступка поэта спасло появление маленького мальчика-пажа, который принес Пазлу записку от оруженосца Хендона Толли.
— Похоже, я нужен при дворе! — сияя от удовольствия, произнес старый шут. — Правитель Южного Предела хочет, чтобы во время пира я сидел рядом с ним и развлекал его!
«Как видно, правитель надеется, что общество шута отвлечет его от угощения и убережет от обжорства», — решил про себя Тинрайт.
Разумеется, он не стал делиться своей догадкой с Пазлом. Стремительное возвышение старого шута позволило тому воспрянуть духом и сделало невыносимо хвастливым. В отличие от своего друга, Мэтт Тинрайт пока не удостоился благосклонности властей, и это обстоятельство мешало ему искренне радоваться успехам Пазла.
— В записке ничего не говорится обо мне? — тщательно скрывая волнение, осведомился поэт.
— Увы, нет, — покачал головой Пазл. — Но, полагаю, мой юный друг, ты можешь отправиться со мной. Я исполню милорду одну из ваших песен, и, возможно…
Тинрайт невольно вспомнил, какой унизительный прием он встретил в прошлый раз, когда потащился за Пазлом. А еще он вспомнил то, что старался выбросить из головы: Хендон Толли был ему крайне неприятен. Для человека, ищущего успеха при дворе, это неизбежно станет досадной помехой. Но Мэтт Тинрайт не мог приказывать
— Не беспокойся обо мне, мой добрый Пазл, — сказал он. — На празднике наверняка не будет недостатка в юных красавицах, в обществе которых мне не придется скучать! Надеюсь, ты не менее весело проведешь время за столом правителя. Но прошу тебя, будь осторожен с Хавмором, — не удержался от совета Тинрайт, ибо друг его, опьяненный собственным успехом, утратил всякую осмотрительность. — Жестокость этого человека не знает границ, и ему не нужно особого повода, чтобы проявить ее.
— Да нет, на свой лад он славный малый, — заявил Пазл, готовый защищать любого из тех, кто обладал богатством и властью. — Когда у тебя будет случай познакомиться с Хавмором поближе, ты убедишься, что слухи о его жестокости сильно преувеличены.
— Надеюсь, мне не представится случая познакомиться с ним поближе, — едва слышно пробормотал Мэтт Тинрайт.
Если Толли был обычным хищником, Тирнан Хавмор по праву мог считаться настоящим стервятником, жадно набрасывавшимся на падаль.
— Желаю хорошо повеселиться, дядюшка, — произнес он вслух.
Помахав рукой Пазлу, удалившемуся из комнаты бодрой, совсем не стариковской походкой, Тинрайт спохватился: он позабыл спросить, застёгнут ли его костюм на все пуговицы на спине. Туалетного столика с зеркалом у него, разумеется, не было — такую роскошь мог позволить себе лишь богатый человек или поэт, который пишет вирши по заказу сильных мира сего.
«Ах, где ты, моя обожаемая принцесса Бриони, — вздохнул Тинрайт. — Твой поэт так о тебе тоскует. Ты умела ценить мой дар, как никто другой. А ныне, увы, он никому не нужен».
От бесчисленного множества светильников замок сверкал, как огромный фонарь. В каждом углу были установлены алтари в честь Мади Суразем. Алтари украшали зеленые гирлянды, цветы и белые благоуханные свечи. Сейчас, посреди зимы, люди пытались умилостивить Мать Сырую Землю в надежде, что грядущим летом она ниспошлет им богатый урожай.
«Вот только доживем ли мы до лета? — размышлял Тинрайт. — И кто будет убирать этот урожай? Все наши земли на западе и на севере захвачены армией волшебного народа».
Поймав себя на этой мысли, поэт невольно удивился. Когда-то отец назвал его самым ленивым и самовлюбленным из всех юнцов, живущих по обе стороны залива Бренна. Тинрайт сознавал, что вполне заслужил это звание. Сейчас он наблюдал за разряженными придворными в масках и казался себе мудрым родителем, неодобрительно взирающим на беззаботную суету отпрысков. Он глядел на пеструю толпу гостей, снующих по саду, не обращая внимания на дождь, прислушивался к болтовне и взрывам смеха и все более убеждался в глубине своего поэтического замысла: мертвецам нечего терять, и они веселятся в самых трагических обстоятельствах. Впрочем, эти люди скорее напоминали неразумных детей, которые веселятся и играют под шатким валуном, готовым свалиться им на головы.