Игра теней
Шрифт:
Мероланна схватила стоявший у изголовья стакан с вином, разбавленным водой, и осушила его так жадно, что по подбородку у нее потекла розовая струйка.
Сестра Утта сообщила ей последнее пророчество крошечной женщины.
— Честно говоря, по моему разумению, все это бред, — завершила она свой рассказ.
— Дитя мое, единственное мое дитя! — застонала Мероланна и упала на подушки. Грудь ее бурно колыхалась. — Я предала его, он стал добычей сумеречного племени! Бедный, бедный мой мальчик!
Перескакивая с одного на другое, она поведала сестре Утте историю тайного появления на свет своего ребенка, вскоре бесследно
— Если маленькая прорицательница ничего не напутала, с тех пор минуло пятьдесят лет, ваша светлость, — заметила сестра Утта. — Тем не менее мы должны попытаться постичь смысл слов бога крышевиков, если ее устами действительно вещал бог. Прорицательница упоминала какой-то осколок лунного дома. Осколок, прежде принадлежавший жрецу света и звезд, который жил в замке.
— Понятия не имею, о каком жреце идет речь! Может, об отце Тимойде? Так он умер! — Мероланна закрыла лицо руками. — И зачем только этот загадочный бог вздумал бередить мои раны? Зачем он меня мучает?
— А может, имелся в виду иерарх Сисел? — предположила сестра Утта, успокаивающе поглаживая герцогиню по руке. — Он верховный священнослужитель, значит…
— Но он покинул замок и перебрался в свой деревенский дом, — напомнила герцогиня. — Перед самым отъездом он признался мне, что не в силах наблюдать за бесчинствами братьев Толли. — Мероланна несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. — И почему они назвали его жрецом света и звезд? Он верховный священнослужитель Тригона, а Тригон объединяет воздух, воду и землю… — Герцогиня вновь тихо застонала. — Ах, если бы здесь был Чавен! Он разбирается в этих материях как никто другой. Он знает имена всех звезд на небе, и он такой же знаток историй о богах, как Сисел.
— Подождите-ка, — пробормотала сестра Утта. — Может быть, маленькая прорицательница и ее бог говорили именно о Чавене? В каком-то смысле наш придворный лекарь тоже жрец — жрец науки и логики. И он всю жизнь изучал свет и звезды. Возможно, он действительно обладал каким-то магическим предметом, который у него похитили.
— Предмет похитили, а сам Чавен исчез! — простонала Мероланна. — Исчез бесследно! А это означает, что я никогда не верну своего сына…
— Человек не может исчезнуть бесследно, если его не забрали к себе боги, — возразила сестра Утта. — А бог, говоривший с нами устами маленькой прорицательницы, ничего не знал о судьбе Чавена. Скорее всего, он жив. — Жрица Зории решительно поднялась. — Я попытаюсь разузнать об участи придворного лекаря все, что можно, ваша светлость.
— Умоляю вас, будьте осмотрительны! — крикнула ей вслед герцогиня и простерла руки, словно хотела задержать сестру Утту. — Вы — это все, что у меня осталось!
— Боги никогда не оставляют нас, ваша светлость, — обернувшись, напомнила жрица. — Я буду молиться милостивой Зории и просить ее о помощи. И вы тоже молитесь.
— Боги, крошечные человечки, магические предметы… — вновь откинувшись на подушки, пробормотала Мероланна. — Без сомнения, мир сошел с ума.
Выйдя из спальни, сестра Утта подозвала Эйлис, маленькую горничную герцогини.
— Позаботься о госпоже, — сказала она. — Не отходи от нее ни на шаг. Сегодня герцогиня
«А кто позаботится обо мне? — размышляла жрица, спускаясь по лестнице. — Кто защитит меня в эти безумные времена, когда легенды становятся былью, а страшные сны сбываются? О милосердная Зория, я нуждаюсь в твоей помощи и поддержке сильнее, чем когда-либо».
Даже Мэтти Тинрайт, завзятый любитель вечеринок и пирушек — в особенности таких, за которые платили другие, — вынужден был признать, что развлечения становятся чрезмерными. Когда прямо за проливом стоят полчища врагов, собравшихся захватить город, бесконечная череда праздников и карнавалов кажется, мягко говоря, неуместной.
«Возможно, лорд Хендон таким образом пытается отвлечь жителей города от тревог, — рассуждал поэт. — Если это так, он взвалил на себя сложную задачу, потому что поводов для тревоги у нас слишком много. Правда, все эти демоны и монстры пока не предпринимали попыток захватить крепость. Но обитатели осажденного замка лишились возможности пополнять запасы продовольствия: на западе обосновался враг, на юге и востоке поля и луга выжжены и покрыты пеплом, ибо по ним прокатились бурные кровопролитные бои. Теперь нечего рассчитывать на скот из Марринсвока или сыр из Сеттленда. А корабли, прежде исправно доставлявшие в город съестные припасы, ныне стоят на якоре в гавани Южного Предела, обветшалые и бесполезные, как дырявые корыта».
Несмотря на печальные обстоятельства, беспокоившие даже придворного поэта, конца развлечениям не предвиделось. Сегодня отмечали первый вечер Джестримади, праздника в честь Матери Богов.
На Маркет-сквер должна была открыться ярмарка, а в замке готовили роскошный ужин и маскарад с музыкой и танцами.
«Праздники это, конечно, хорошо, — вздохнул про себя Тинрайт. — И все же такого мрачного и темного месяца димена не было уже лет двести — с тех пор, как жители сумеречной страны напали на нас в первый раз… Странно все-таки, что замок, такой угрюмый и мрачный днем, каждую ночь внезапно оживает и сверкает праздничными огнями. Словно здесь обитают привидения, которые после заката покидают свои спальни-гробницы, веселятся, танцуют и флиртуют, изображая живых».
Такую впечатляющую метафору непременно следует записать, решил Мэтт. Возможно, из нее выйдет целая поэма о придворных-призраках в темных масках, сквозь прорези которых хищным блеском сверкают глаза…
«Только Хендону Толли такой сюжет вряд ли придется по вкусу, — остановил поток своего воображения стихотворец. — А навлекать на себя гнев власть предержащих мне совершенно ни к чему. Лорд Найнор позволил себе несколько неодобрительных замечаний относительно правления Толли и вскоре бесследно исчез».
Но власть вдохновения оказалась слишком сильной. Тинрайт решил, что все же воплотит свой смелый замысел в стихах, но припрячет поэму до лучших времен. До тех времен, когда его пророческий дар и беспримерное мужество будут оценены по заслугам.
«Поэту не пристало болтаться на виселице, — размышлял Тинрайт. — Он создан для поклонения, обожания и восхищения. Но если ради того, чтобы заслужить восхищение, надо оказаться на виселице, я предпочту безвестность и забвение».
Да, бесславная жизнь лучше посмертной славы, в этом он не сомневался. В конце концов, кроме стихов в его жизни появилась иная цель…