Игра судьбы
Шрифт:
Действительно, князь Семен Семенович, задумав жениться, ревностно принялся приводить в порядок свои дела; последние для стороннего глаза казались блестящими, но, в сущности, были далеко не в завидном положении. Дудышкин имел и состояние, и большие поместья, но первое было сильно расстроено вследствие страсти князя к женщинам и к породистым коням, а вторые, отданные в управление хищным приказчикам, притом при крайне бестолковом и примитивном хозяйстве, не давали и десятой доли того дохода, какой могли бы приносить. Князь жил широко, не отказывал себе ни в чем: один гарем, помещавшийся
Однажды, проверяя списки оброчных, князь увидел, что, во-первых, многие не уплатили еще оброка, хотя срок уже миновал (в числе их был и Маркиан Прохоров), и, во-вторых, что оброк во многих случаях взимается слишком малый.
— А вот я соберусь как-нибудь да сам объеду оброчных, которые в Питере, — сказал он Никите. — Полно им жиреть на мои денежки.
Управляющий подумал, что барин это так сбрехнул. Однако оказалось не то: князь, выбрав погожий день, действительно собрался.
Прежде всего он решил посетить неаккуратных плательщиков, и Прохорову выпала на долю честь его посещения одному из первых.
Велики были изумление и испуг старого позументного мастера, когда на пороге его жалкой лавчонки предстал сам барин во всей красе своей долговязой фигуры, сопровождаемый управляющим Никитой Петровым и лакеями. В мастерской и в доме произошел полнейший переполох.
Увидев низко кланяющегося, обомлевшего Маркиана, князь спросил его:
— Кажется, ты и есть этот самый Прохоров?
— Так точно, ваше сиятельство. Вашего сиятельства человек. Прохоров Маркиашка, — пробормотал мастер, готовый провалиться сквозь землю.
— Дай-ка взгляну, как ты живешь, — сказал Семен Семенович, без церемоний направляясь в жилые комнаты. — А ничего себе, — продолжал он, остановившись среди убогой гостиной. — В деревне-то, наверно, похуже было бы.
Маркиан стремительно подал ему стул. Князь продолжал:
— А и неблагодарный же вы народ! Ведь мог бы я тебя в деревне сгноить, а теперь ты живешь себе купцом, и все же благодарности в тебе нет.
— Помилуйте, ваше сиятельство, мы завсегда, — кланялся Маркиан.
— То-то «завсегда»! Старания, чтобы барину заслужить, никакого нет. Почему оброка до сих пор не заплатил?
— Первый год случилось так, ваше сиятельство. Вот как перед Истинным, всегда со всяческим усердием. А на сей раз болезнь приключилась, так из-за нее из-за самой.
— Знаем. У вас все — либо болезнь, либо то, либо другое. Рады зажилить барскую копейку. Никита! Оброка сколько на него положено?
— Десять рублей.
— Десять? По этакому-то житью? Фью-фью! Нет, Маркиашка, ты этак скоро больно разбогатеешь. Никитка, напиши на него оброка пятнадцать рублей.
— Слушаю.
— Помилуйте, ваше сиятельство, да откуда мне их взять? — взмолился Прохоров. — И то скребу по грошикам.
— Ничего, наскребешь; порастряси мошну-то. Да помни, — добавил князь встав, — прямо тебе скажу: ежели через неделю не заплатишь, придется тебе в части розочек
В это время из дверей смежной каморки выставилась прелестная головка Маши, желавшей одним глазком посмотреть на своего барина, которого она до сих пор не видала.
Семен Семенович заметил ее.
— Это кто такая? — быстро спросил он.
— Дочка моя, ваше сиятельство, дочка. Машкой звать,
— Дочка? Так… — Дудышкин шагнул в комнату и сказал: — Поди-ка сюда, девица, дай на тебя взглянуть.
Маша робко подошла.
— Кланяйся, кланяйся барину, дура! — зашипела выплывшая за нею Анна Ермиловна, но на девушку словно столбняк нашел.
— Те-те-те! Да какая же ты милашечка! — промолвил князь, взяв Машу за подбородок. — Этакая цаца! — Его глаза плотоядно замаслились, и в мозгу мелькнуло сравнение с невестой: обе хороши, и каждая в своем роде, одна другой не помешает. — Никита! — продолжал он, обращаясь к управляющему. — Да что же ты, дурак, не сказал мне, что у Прохорова такая дочь красотка? Молодец, Маркиашка! Этакую паву вырастил! За то не стану набавлять оброк: плати прежний, Бог с тобой. И ты, старуха, не промах. И как это вы сумели такую уродить?
Маркиан кланялся и натянуто улыбался. В это время из-за двери выглянул Илья. Он был мрачен, и глаза его горели.
— Нет, бутончик, тебе совершенно не место здесь, — продолжал Дудышкин, обращаясь к Маше. — Что здесь? Пыль, грязь, духота. Тебе надо в пресветлых палатах жить, вот где, И разве тебе такую одежду носить пристало? — Он дотронулся до рукава ее холстинного сарафана. — Надобны шелки да бархаты. Экая пупочка! Нет, тебя надо устроить, надо устроить.
Маше было неприятно прикосновение к лицу его потных пальцев, отталкивало выражение его масляных глаз.
«Чего ему от меня? — думала она с неудовольствием. — Ну и барин! Какой он некрасивый!.. Прямо даже, можно сказать, противный».
В этот момент князь взглянул на Илью Сидорова и спросил:
— Это кто? Не сын ли? Так не в сестру вышел.
— Работник, подмастерье, — пояснил Прохоров.
— Я человек вольный, и до господ мне дела нет. Сам я себе господин, — проворчал Сидоров и скрылся за дверью.
— Однако он у тебя грубиян! Зазнаваться нынче стали подлые люди. Хорошая у тебя дочка, Маркиан! Устроим, устроим. Как можно ей тут зря пропадать? Прощай, красоточка! Припасай десять рублей оброку, старик… Дочку-то звать Машенькой?
— Машкой, ваше сиятельство.
— Цветочек она у тебя. Храни ее от парней; знаешь, народ озорной, вот вроде того грубияна. Ну я пошел. — И князь со своей свитой удалился, провожаемый низкими поклонами Прохорова и его жены и презрительным взглядом Маши.
После себя Дудышкин оставил впечатление какого-то сумбура и чего-то очень неприятного, тяжелого.
— Слава Богу, что хоть прежний оброк оставил. Экий Ирод, прости Господи! — сказал Маркиан после его ухода, а затем посмотрел на Машу, тяжело вздохнул, и по его лицу пробежала тень.