Игра 14.0
Шрифт:
— Что-то такое, кажется, припоминаю. Только я не воспринимаю это всерьез. Прости.
Она кивнула.
— Я вижу. Ты считаешь меня суеверной, а, может, даже и сумасшедшей. Я же, наоборот, считаю тебя слепцом.
В желудке тягостно урчало. Айрис, прижимая ладонь к животу, направилась к двум елям, между которыми что-то белело. Нет, опять не гриб.
Вот черт.Она поднырнула под громадную паутину и обернулась. Бастиан шел позади, в не скольких шагах; это он настоял, чтобы они отправились в лес вместе. Само его присутствие
И все-таки.
Так хорошо кому-то доверять.
Она сделала еще несколько шагов по направлению к небольшому водопаду, образованному ручьем, спадавшим с каменного уступа. Скала, нависшая над ним, так густо поросла мхом, что тот походил на толстую подушку. Айрис не смогла побороть желания усесться на нее и подождать Бастиана, всё еще сражающегося с зарослями кустарника.
За три дня, проведенных в глуши, его лицо разительно изменилось. Он слегка загорел. Избавился от очков. Волосы растрепались — не осталось и следа той старательно отутюженной прически, которая так смешила поначалу. Теперь волосы спадали ему на глаза, и всякий раз, когда Бастиан, энергично взмахивая головой, отбрасывал их в сторону, внутри Айрис что-то начинало пощипывать. Рубашка, наполовину расшнурованная, приоткрывала грудь. Мысленно Айрис уже щекотала ее волосами, поглаживала кончиками пальцев, представляя его реакцию…
О господи, Айрис, глупая корова! Как будто у тебя нет других забот! Боже мой!Она покачала головой и посмотрела в сторону ручья, задумчиво приглядываясь к ветке дерева, протянувшейся по направлению к лагерю. Шаги Бастиана приближались.
— А теперь угадай-ка, что у меня есть, — сказал он. Прямо перед глазами появилось что-то рыжеватое. — Вопреки общим ожиданиям, близорукому тоже иногда удается что-то найти.
— Похож на белый гриб. — Она принюхалась. — Прихватим с собой. Штайнхен — знаток…
Еще не договорив, она почувствовала, что своими словами пробудила в душе Бастиана угрызения совести — он виновато опустил голову.
— Со Штайнхеном был всё в порядке, когда мы оставили его с Паулем, — быстро сказала она. — Жар у него уже спал, и дыхание стало ровным. — Айрис вскочила и взяла Бастиана за руку. — Давай сходим к озеру. Грибы в лесу могут встретиться повсюду, но рыба — сто процентов! — только в воде.
Всю дорогу они держались за руки. Ее внутренний голос, заливаясь каким-то безумным смехом, непрестанно твердил ей, что ничего не случится, пока она не отпустит его руку. Когда, наконец, перед ними появилось озеро, Айрис все-таки сделала это, чтобы снять обувь и зайти в воду. Она закрыла глаза. Здесь. Она снова и снова представляла себе это озеро все прошедшие месяцы. От него исходит чувство… покоя. Тут всякий страх пропадает. Жаль, что такое не может продолжаться долго: снова посыплются надоевшие вопросы о Варце, Сандре и Ларсе, и все-таки это мгновение было… божественным.
Она почувствовала легкое прикосновение к лицу.
— Ты плачешь? — тихо спросил Бастиан.
Его рука скользнула по ее волосам, и в эту секунду Айрис хотелось лишь одного: взвыть изо всех сил, вцепиться в него и кричать, кричать, избавляясь от напряжения, мучившего ее так долго. Однако тело среагировало быстрее, чем она думала: от неожиданного прикосновения Айрис сжалась и отдернулась.
—
Бастиана смутила ее реакция — это было видно по его лицу; но он не задавал больше никаких вопросов. Айрис снова придвинулась поближе, мечтая, что он опять дотронется до нее, но было ясно, что теперь он на это не решится.
— Дело в том, что… — Она подбирала слова. — Я тебя не знаю, мне вообще ничего о тебе не известно. И даже если чувства говорят мне, что ты нормальный парень, я не могу поверить самой себе. Мои чувства однажды уже сыграли со мной дурацкую шутку.
Она увидела, как чуть-чуть поднялись уголки его рта и слегка изогнулись брови.
— Что же тебе такого особенного хотелось бы обо мне знать?
— Всё. Ну, как-то так. — К Айрис вновь понемногу возвращалось то самое безмятежное настроение. Она пошевелила ногами в воде, устраивая небольшие волны. — Кто ты. Чем увлекаешься. О чем думаешь. Чего боишься.
— Именно в этом порядке?
Она пожала плечами.
— В этом… или в другом. Что, например, для тебя самое важное в жизни? Без чего ты не можешь обойтись?
Он почти не раздумывал.
— Не хочу быть задницей. — Несколько секунд он пытался перехватить ее взгляд, но сдался и стал смотреть на воду. — Не потому, что я стараюсь всегда быть таким… м-м-м… хорошим, а потому что, черт побери, терпеть не могу, когда причиняю кому-нибудь боль.
— О, круто.
— Да, звучит по-идиотски, я знаю. — Он поднял руку, как будто все-таки захотел еще раз дотронуться до Айрис, но она опять не позволила ему это сделать. — Ты думаешь, я говорю всё это только затем, чтобы представить себя как человека «одни-сплошные-плюсы», да?
— Нет. Я спрашиваю себя, а не поэтому ли ты занялся медициной?
Он усмехнулся, но прозвучало это не слишком радостно.
— Нет, там причины другие. Или не совсем так. Скорее, всё это каким-то образом связано.
Над озером летали две большие, отливавшие синим стрекозы, они описали круг и устремились одна за другой. Продолжая разговор, Бастиан не сводил с них глаз.
— Тебе что-нибудь говорит имя Максимилиана Штеффенберга?
— М-м… нет.
— Это мой отец. Профессор Максимилиан Штеффенберг, хирург экстра-класса. Уже много лет он президент Германского общества хирургов, председательствует на десятках конгрессов, написал двенадцать книг, возглавляет клинику. И при этом — задница, каких поискать. — Он произнес эту скороговорку сдавленным голосом, не переставая следить за полетом стрекоз. — В своей профессии он — просто великий человек. Иногда его приглашают в Штаты или Дубай, чтобы провести какую-то особенно сложную операцию. Те, кому доведется познакомиться с ним, думают, что он прекрасен: остроумный, полный энергии, интеллектуал. Но знаешь что? На самом деле он ужасный человек. И ужасный врач.
Айрис вышла из воды.
— Не понимаю, как это.
— Ему наплевать на всех своих пациентов. Ему наплевать на всех своих сотрудников. И — сюрприз! — ему наплевать и на всю свою семью. Его интересуют лишь бабки и слава. Он берется проводить наисложнейшие операции, если за них заплатят по самому высокому тарифу или если эти случаи непременно попадут в прессу. Иначе никак. На двух своих конкурентов за допущенные ими ошибки он подал в суд, хотя знал, что они были невиновны. Этих людей не осудили, но репутация их оказалась подмочена. Своих подчиненных он ругает самыми грязными словами за малейшие допущенные промахи, считает их ничтожествами, стравливает друг с другом, но всегда действует так, чтобы для него это не имело никаких последствий.