Игнач Крест

Федоров Георгий Борисович

Он обнял, поцеловал Пелагею, обрадованный тем, что она жива и здорова, и спросил осторожно:

— Ты что одна-то?

— Садись, садись, батюшка, — быстро проговорила Пелагея. — Намерзлась, дитятко, — жалостливо оборотилась она к Ксюше, быстро сняла с нее кожух, подвинула к жаркой печи, а сама, ставя на стол деревянные миски, туески и кувшины со всякой постной снедью, заговорила отчетливо, будто о постороннем: — Никодима, мужа моего, еще летошний год медведь задрал. — И она перекрестилась на божницу. — А дети… Охотник тут из ростовской земли Андреан Попович вместе с сыном моим Петрей пушного зверя промышлял. Так посватался

Андреан за доченьку, за Марию, вот уже который год живет она с ним от нас на отшибе, под самым Ростовом. Петря и ныне с Андреаном начал было охотиться, да туча черная накрыла землю нашу, не охотники зверя добывают, а звери, сыроядцы окаянные, человеков губят. Где он, и сама того не ведаю. Мабудь, под стягами княжескими за Русь стоит, а мабудь… А как же ты, Андрей Дмитриевич, живот свой от таурменской сабли уберег да еще из полона вернулся?

Князь Андрей сказал невесело:

— Видно, Бог не захотел моей погибели на чужой стороне и было кому молиться за меня. А теперь и я постою за землю нашу. Да вот незадача: у девочки этой в Горшковичах таурмены отца — гончара Евстигнея, матку, брата, сестер всех поубивали. — Но, заметив, что глаза Ксюши снова наполнились слезами, поспешно добавил: — Один я у нее остался, да меня ангелы господни зовут на рать с таурменами. Могу ли я у тебя Ксюшу оставить? Жив буду, вернусь, когда — неведомо, а вернусь.

— Оставь, оставь, князюшка, — с ласковым спокойствием ответила Пелагея, — заместо внучки будет. — И, видя, что Ксюша все-таки заплакала, легко подняла ее своими старыми, но все еще сильными руками и запела чисто, по-девичьи звонко:

Красна девица, Заря-зарница, Родна сестрица, Река — царица. Лесовая, Полевая, Луговая, Дворовая, Прошу тебя покорно, поклонно, Помилосердствуй за отроковицу сию, Чтобы она душой не болела, Не тошновала, Не тосковала.

Андрей вдруг с удивлением узнал в этой постаревшей, исхудавшей женщине ту остроглазую, ухватистую, быструю в делах и помыслах вещунью, которая когда-то с помощью душистых трав, притираний и ножа спасла его, когда нога уже начала опухать от укуса змеи. Ту звонкоголосую и смелую, к которой не без тайного трепета ходили мужики да и бабы полечиться от сглаза и разных хворей, послушать вольные ее песни.

Ксюша заслушалась и затихла, а вскоре и задремала. Пелагея осторожно положила ее на полати возле печи, накрыла овчиной.

Потом, вглядевшись в Андрея, сказала негромко:

— Сними свиту, князь. Вижу, и тебе мое ведение о болезнях надобно.

Князь хотел что-то возразить, но тут послышался вдруг лай собак, он вскочил и потянулся к сабле.

— Не горячись, батюшка, — спокойно сказала Пелагея. — Собаки-то наши. Это сынок мой Петря пожаловал.

Дверь распахнулась, в избу вошел высокий охотник с инеем на усах и бороде, с усталым и изможденным лицом. В руках у него была рогатина, за спиной лук и колчан со стрелами. Увидев незнакомца, охотник насторожился, но Пелагея певуче сказала:

— Здравствуй,

свет мой сыне. А се муж славный, князь Андрей Дмитриевич. Он еще с отцом твоим в согласии был и ходил с ним на охоту, а тебя, мальца, на коленях качал. А это Ксюша. Иноплеменники поганые ее сиротою оставили. Теперь она тебе как сестра будет. Притомилась. Уснула.

Петр разгладил пышные усы, сбросил кожух, отряхнул онучи и молча поклонился князю, а затем также молча присел к тому концу стола, где находились остатки трапезы, и неторопливо стал есть. Пелагея снова захлопотала, достала из печи ухватом и поставила перед сыном дымящийся горшок со щами. Петр стал деревянной ложкой хлебать прямо из горшка.

Андрей с интересом разглядывал молчаливого охотника: неторопливым и точным было каждое его движение, спокойно-добродушным выражение лица и зорких, как у матери, глаз. Князь, хотя и не увидел в этом бородатом мужике никакого сходства с шустрым босоногим малышом, которого он когда-то знал, почувствовал, как растет в нем расположение к Петру.

Через некоторое время, увидев, что охотник насытился, Пелагея спросила:

— Ты что пустой, сынок, знать, не вельми богатая была у тебя охота?

— Да как сказать, — пожал плечами Петр, — охота знатная бысть под Ситью.

— Ты, значит, был под Ситью? Участвовал в сражении? — с живостью спросил князь.

Петр неторопливо кивнул.

— Да расскажи же! — с досадой воскликнул Андрей.

— Побили нас поганые, и великого князя Юрия Всеволодовича, и иных князей, а князя Ростовского Василька Константиновича в полон взяли. Ну да и поганых от наших рук полегло немало… — степенно произнес Петр и замолчал на полуслове.

— Ну, что ты замолчал? — рассердился князь.

Петр взглянул на него неодобрительно и как бы через силу сказал:

— Своими очами видел, как воевода поганый таурменский мертвому Юрию Всеволодовичу голову отсек да в кожаную калиту поклал и к Батыю послал с воями. А я за ними. Думал, у новоторжцев помощь найду, но Торжок пал. Обезлюдел. Все сожжено, разграблено. А гонцов с сей калитой я еще сегодня видел.

— Где? — уставился на него князь.

— А тут, недалече, верст пять будет, — кивнул тот в ответ. — Кони их притомились, вот и стояли на холме. А калита та с головой князя к седлу приторочена.

— Едем, — решительно встал Андрей.

Петр молча натянул кожух, поклонился матери. Князь Андрей поцеловал спящую Ксюшу, перекрестил ее, поклонился Пелагее, облачился в доспехи, и вот оба они уже скакали в сопровождении трех охотничьих собак. Ехать пришлось недолго. На открытом всем ветрам холме показались вскоре два всадника в черных чапанах. Кони их тяжело скакали по снегу, хрипло, с надрывом дыша. Как опытные охотники, загоняющие дичь, Андрей и Петр стали объезжать холм с обеих сторон. Собаки по знаку Петра запрыгали вокруг, грозно рыча, одна из них вцепилась в ногу воина. Тот, размахивая саблей, никак не мог достать ею гончую. А в это время князь Андрей подскакал, поднял на дыбы своего жеребца, ударил в грудь рыжего коня другого всадника, конь испуганно присел, а всадник от резкого толчка вылетел из седла назад и, перевернувшись, ушел с головой в сугроб по самые плечи. Второй нукер изловчился и тяжело ранил одну из собак саблей. В это время князь Андрей, нимало не мешкая, ударом сабли снес голову этому нукеру, так что подоспевший Петр только рот разинул.