Игнач Крест

Федоров Георгий Борисович

Между тем лицо летописца из белого стало пунцовым, и он также негромко, но очень четко сказал:

— Пусть тебя судит Бог. А помощь моя тебе в том, что я не буду на Совете Господы.

Степан Твердиславич, не решаясь приблизиться к отцу, молча низко поклонился и вышел из кельи.

Летописец сказал, обращаясь к молодому монаху:

— Тимофей, силы мои подходят к концу. Скоро предстану я перед лицом Спасителя. Тебе поручаю перебелить летопись и вести ее дальше.

— Благослови, святой отец, — почти прошептал клирик [45] и упал на колени.

45

Клирик —

церковнослужитель.

Летописец, перекрестив его, сказал:

— С Богом. Только помни, пиши правду, истинную правду.

— А и то писать, как тебя, когда ты был мирянином Твердиславом Михалковым, святой отец, — спросил Тимофей, и лицо его выразило живейшее любопытство, — четыре раза народ выбирал посадником и три раза смещал?

— Все пиши, — отвердевшим и каким-то даже слегка высокомерным голосом ответил летописец.

— А когда же, когда? — продолжал допытываться Тимофей. — Когда прав был народ: когда выбирал тебя посадником или когда смещал?

— Сам должен понимать, — сурово ответил летописец. — Прав был и когда выбирал, и когда смещал. А ты прочти и перебели, как князь Святослав Ростиславович, имея зло на меня, отнял было у меня посадничество, но людие на вече спросили князя: «В чем вина его?» И, узнав, что без вины, даже и дело разбирать не стали, а сказали: «Вот наш посадник, и до того не допустим, чтобы отняли у него без вины посадничество».

— Еще хочу спросить, святой отец, прежде чем смиренно удалиться: а как писать о том, что посадник Степан Твердиславич не хочет послать рать на помощь Торжку?

— Как вече решит, так и напишешь, — с болью ответил Твердислав.

Поцеловав руку старца, Тимофей неслышно удалился.

Летописец с трудом поднялся, пошатываясь подошел к иконе, тяжело рухнул перед ней на колени и прошептал:

— Господи, спаси и сохрани Русь, Новеград и рабу твою Александру. Благодарю тебя, Господи, что я не посадник ныне. Уповая на тебя, Господи, безропотно несу крест свой, но да свершится твоя святая воля взять меня к себе…

Когда Степан Твердиславич спустился во владычный двор и направился к парадному крыльцу архиепископских палат, сердце его уже было замкнуто. Это снова был тот самый Степан Твердиславич, надменные речи которого услышал своенравный князь Ярослав Всеволодович, когда, поссорившись с новгородцами, засел в Торжке, не пропуская из низовских земель обозы с продовольствием и обрекая этим на голод Новгород и его волости. Это был тот самый Степан Твердиславич, который вот уже восемь лет бессменно ходил в посадниках и кому с почтением внимали не только все русские князья, но и Литва, и шведский король, и магистр Тевтонского ордена и Пруссии Герман Балк, ныне ставший во главе объединенного Ливонского ордена, и немецкие герцоги, и многие другие властители.

С усмешкой взглянул Степан Твердиславич на то, как дюжие молодцы из владычного полка загодя выносили древки от копий, но без железных наконечников. Не раз видел он, что, когда на вече разгорались страсти и наиболее задорные лезли в драку, воины из владычного полка, не разбирая дородства и звания, так ударяли забияк древками, что у тех не только пропадало желание драться, но и часто вылетало из головы, почему, собственно, затеяли они голку, из-за чего спор. Степан Твердиславич и сам в молодости испытал не раз удары владычных древков.

Да, время было собирать вече. Прав отец, иначе оно

само соберется или его созовет кто-либо из противников Степана Твердиславича, которых у него всегда хватало. Отец прав, по крайней мере в этом-то прав полностью.

Степан Твердиславич легко поднялся на высокое крыльцо архиепископских палат, не задерживаясь прошел прямо в большую горницу, где заседал часто Совет Господы. Владыка уже был там. Пока Степан Твердиславич склонился к левой руке владыки, сухонькой, покрытой коричневыми пятнышками, Спиридон правой рукой перекрестил посадника, а потом, поморгав серыми, маленькими, но живыми и подвижными, как мыши, глазами, приветливо сказал:

— Садись, Степа. Ты небось побывал уже у летописца нашего? Как его здоровье? О твоем не спрашиваю, и так вижу.

— Батюшке неможется, — сдержанно ответил Степан Твердиславич. — Он просил передать, что не сумеет быть на Совете Господы.

— Ахти, ахти, — запричитал Спиридон, но глаза его пристально и внимательно глядели в глаза посадника, — вот незадача. Буду молиться за его здравие.

— Владыко, — сурово ответил посадник, — молись о том, чтобы Господь спас и сохранил наш Новгород.

— Молюсь, молюсь, денно и нощно молюсь, — также быстро отвечал Спиридон. — Да разве я один? И черноризцы. Молитвы об этом возносят попы во всех церквах и соборах, чернецы и игумены во всех монастырях, все молят об этом Святую Софию, святых преподобных угодников наших, святителей и самого Господа.

— Да, — вздохнул Степан Твердиславич, — я хотел посоветоваться с тобой, владыко, прежде чем начнет заседать Совет Господы.

— Ну и славно, — потирая сухонькие ручки, легко проговорил Спиридон. — Тем более что и еще советчик есть. Как говорят, Бог троицу любит.

Степан Твердиславич резко обернулся.

В глубине горницы на резной лавке сидел и благодушно улыбался уже седенький Юрий Иванович, бывший, или, как их в Новгороде называли, старый, посадник.

Степан Твердиславич с трудом скрыл досаду.

Глава III

СОВЕТ ГОСПОДЫ

У бывшего посадника Юрия Ивановича отношения с родом Михалковых были ой какими сложными… Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, а не забывается обида. Началось все из-за того, что Юрий Иванович стоял за Всеволодовичей — потомков Всеволода Большое Гнездо, а отец Степана Твердислав Михалков — за Ростиславичей киевских и даже помогал возвести на новгородский стол Мстислава Удалого, сына Мстислава Ростиславича Храброго. Мало того, когда на другой год Мстислав Удалой ушел на княжение в Киев, оставив в Новгороде у своей дочери Федосьи, что была замужем за князем Ярославом Всеволодовичем, жену и сына Василия, то он взял с собой заложниками Юрия Ивановича и других знатных новгородцев. Присоветовал же князю взять их с собой именно посадник Твердислав Михалков. А такое не прощается!

В Киеве Юрию Ивановичу пришлось совсем не сладко. И хорошо еще, что в этом же году Мстислав Удалой вернулся в Новгород и освободил заложников.

Так что совсем не простыми были отношения рода Михалковых со старым посадником, да и сам старый посадник был не прост. Ничего, однако, не оставалось Степану Твердиславичу, как говорить при нем. Ни удалить Юрия Ивановича, ни самим уединиться со Спиридоном было невозможно — среди членов Совета Господы тайн не должно было иметь.

Степан Твердиславич пригладил непокорные волосы и проговорил рокочущим баском: