Иггинс и К°

Бюр Рене

Мадлен де Шан всхлипнула и закрыла лицо руками.

– Я любил своего сына, – грустно сказал старик. – Любил не меньше, чем свою работу. Наверное, даже больше, ведь в конце концов я пожертвовал работой ради него. Узнай он все, он не выдал бы меня. Но он мог умереть

от этого. А умри он – я бы не жил. Значит, прежде всего нужно было сделать так, чтобы Жак ничего не узнал. Для этого я убил всех тех, кого нужно было убить.

Он помолчал.

– В то время, как Жак сидел в тюрьме, я работал над своим открытием, приказав сердцу молчать. Нужно было торопиться, найти ответ и прежде чем явятся арестовывать меня, умереть в зените славы. Я думал, что предварительное следствие займет достаточно много времени… В общем, мне нужно было, чтобы мой сын несколько месяцев провел в тюрьме. И тут вмешалась Эльмира Бурдон. Эта глупая старуха обо всем догадалась. Этого я не рассчитал. Любовь не поддается научному учету. Она пришла ко мне в лабораторию, стала на колени и сказала: «Я не выдам вас. Но спасите мальчика! Спасите мальчика, а не то я все расскажу!» Мог ли я сказать служанке о своей работе? Она бы мне просто не поверила. Я не хотел убивать ее. Я просто запер ее, надеясь, что решу задачу, освобожу ее и сына и умру. Но явился следователь, а с ним вы, господин Иггинс. Я видел вас на холме.

Иггинс сконфузился.

– Да, вы стояли на холме и наблюдали за мной в бинокль. Нужно было решаться. Я позвал Эльмиру. Сказал ей, что завтра отдам себя в руки властей или покончу с собой. Она растрогалась, поцеловала

мне руку. Я хотел, чтобы вы видели это… Потом я убил ее и избавился от трупа. Это не трудно, только хлопотно и долго.

После долгого молчания Ренэ Данблез добавил:

– Маркаса я отравил. Подробность забавная, но я ведь рассказываю вам все или почти все. В то утро в тюремной больнице мне вырвали зуб. Я толковал с дантистом о всяких умных вещах, и он оставил мне вырванный зуб: нельзя же отказать такому человеку, как я, в пустяковой любезности. Половины спрятанного в зубе яда было достаточно для того, чтобы отравить Маркаса. Другой половины хватит для меня.

Прежде чем мы успели пошевелиться, он поднес руку ко рту и упал. Иггинс бросился к нему, но старик уже был мертв.

В печать попали сведения весьма неопределенные. Жак Данблез был освобожден, и Иггинс постарался, чтобы репортеры были лишены возможности встретиться с ним. Вскоре авиатор и мадемуазель де Шан уехали. Я рассказал бы о них, если бы не знал, какой тайной любит окружать себя истинная любовь.

В тот же вечер, когда мы с Иггинсом и Дальтоном обедали, Поль неожиданно заявил мне:

– Мы уезжаем, вернемся через год. Ровно через год, день в день, я постучусь к тебе.

– Куда вы отправляетесь?

– Не знаю. Остается англосакс, которого господин Иггинс считает шпионом. Мы хотим узнать все…

* * *

Назначенный срок минул два месяца назад. Где ты, Поль? Где ты, мой друг?