Иерусалим правит
Шрифт:
— Оправдание куда позорнее, чем преступление, — часто заявлял капитан Квелч. Это, по его словам, было одной из причин, почему он никогда не оправдывался. — Если я преступаю закон — что ж, я делаю это ради собственной прибыли. Я готов пойти на риск. Но, по чести, друг мой, не могу сказать, что считаю свои поступки ошибочными или дурными. И многие люди со мной соглашаются, особенно мои клиенты.
По настоянию миссис Корнелиус мы втроем пришли в холл отеля «Френч-лайн», единственное цивилизованное место в городе, чтобы встретиться с начальником полиции при майоре Фроментале, маленьким человечком с мягкими чертами лица, который носил противоестественно элегантную белую форму и кепи, практически скрывавшее толстые черные брови. Полицейский назвался капитаном Гурелем; у него был гладкий, почти показной парижский
В большом закрытом лимузине мы пробрались сквозь хаотичное скопление грузовиков и вьючных животных в старый город. Нас окружали навесы магазинов и лавочек, ослы, женщины и мальчики, сидевшие на корточках пожилые люди, непрочные ручные тележки, невероятные повозки, пыльные прилавки — на Бэб-Марракеш-сквер [257] продавали барахло, которое выбрасывали обитатели трех континентов. Консервные банки, сломанные игрушки, пожелтевшие журналы — тощие мальчуганы откидывали потертые куски клеенки или обрывки линолеума, с помощью которых защищали свои жалкие товары от воздействия стихий, и расхваливали это добро пронзительными голосами. Совсем рядом многочисленные неряшливые актеришки исполняли зачастую странные, а иногда гротескные фокусы — прямо как малышня на школьном дворе.
257
Бэб-Марракеш-сквер — рынок у ворот, ведущих в медину Касабланки.
Все новости в Касабланке можно узнать здесь, сказал капитан Гурель. Он отрядил на розыски своего сержанта-бербера.
Нам не оставалось ничего другого, кроме как занять столик возле кафе и понаблюдать за заклинателями змей и акробатами, повторявшими давно знакомый привычный репертуар. В это время капитан Квелч тихо благодарил Бога за изобретение печатной книги и кино. Сами исполнители пребывали в безнадежно мрачном настроении, и это не могло не подействовать на аудиторию. Капитан Гурель отогнал нескольких мальчиков, которые приблизились к нам, указывая на свои зады и приоткрывая рты.
— Они голодны, и у них дизентерия. — Квелч любезно помахал рукой уходившим «артистам», которые в ответ только хмурились и плевали на землю.
На противоположной стороне площади, под промокшим навесом, сидели мужчины в тяжелых шерстяных джеллабах [258] — вонь от мокрой овчины доносилась даже до нашего столика. Мужчины потягивали мятный чай и обсуждали местные сплетни или какие-то международные новости, которые могли изменить судьбу этого злосчастного монумента необузданной жадности.
258
Джеллаба — традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный свободный халат с пышными рукавами и остроконечным капюшоном.
— Именно здесь сточные воды Африки, Европы и Ближнего Востока наконец останавливаются; они не могут течь дальше и сливаются в одну большую лужу. Население увеличивается с каждой неделей, трудно представить, что здесь была всего лишь деревня, жители которой уничтожали французов на этой самой площади меньше двадцати лет назад. Тогда, конечно, Парижу пришлось взять проклятую страну под контроль. И они теперь говорят нам спасибо.
— Все, кроме немногих неблагодарных. — По-видимому, капитан Квелч подразумевал Абд эль-Крима.
Сержант возвратился с новостями, что высокого негра видели с группой медников-кочевников, покупавших провизию на базаре совсем неподалеку от западной части Бэб-Марракеш. Он зашел в лавочку, но хозяин смог сообщить очень мало. Сержант думал, что медники разбили лагерь около нового аэродрома.
— Что ж, пойдемте на чертов аэродром! —
259
Пусть торжествует правосудие вопреки всему! (лат.) Букв.: «Да свершится правосудие и падут небеса».
Таким образом, у нас просто не осталось другого выхода, кроме как поехать под дождем по недавно проложенной широкой черной дороге, мимо современных бетонных и сталелитейных заводов, к необъятной блестящей полосе на горизонте, которая казалась такой же плоской, как Канзас. Там стояло очень маленькое белое здание контрольно-таможенной станции, а в дальнем конце поля шумел новый одномоторный почтовый самолет, биплан «Вилье» последней модели, с гербами Франции и ее Почтовой службы. У каких-то разрушенных фермерских построек, грязные стены которых были кое-как очищены во время модернизации, мы отыскали брошенный лагерь медников. Они оставили обычное скопление мусора и дерьма, но не было никаких признаков мистера Микса или следов его недавнего присутствия.
— Нам нужно взять берберскую ищейку, — заявил капитан Гурель. — Если эти люди захватят вашего друга или навредят ему, не волнуйтесь — мы вскоре все узнаем.
Но мне, по крайней мере, было ясно, что капитан считал экспедицию пустой тратой времени. Он с подозрением осмотрел и пнул черно-красный бумажный мешок из-под сахара, напоминавший деталь костюма французского провинциального пьеро, — из мешка вывалился полусгоревший труп младенца.
— Девочка. — Он покачал головой. — Но мы еще доберемся до них…
Он вздохнул и заговорил с сержантом по-арабски. Тот отсалютовал и, подхватив винтовку, занял пост. Мы вернулись в Касабланку в напряженном молчании.
— Мы перерабатываем, — внезапно сказал капитан Гурель. — С тех пор, как Лиоте ушел.
Капитан Гурель заверил нас: он пошлет телеграмму на «Надежду Демпси» сразу же, как только узнает, что случилось с мистером Миксом. Нам пришлось удовлетвориться этим. Мы возвратились на корабль, сообщив миссис Корнелиус, что весь гарнизон Касабланки был брошен на поиски нашего друга и медников, которые, возможно, захватили его. Мы также сообщили о случившемся американскому консулу. В глубине души я задумался о том, не поддался ли Джейкоб Микс какому-то странному искушению: может, он отправился в сердце Африки в поисках того, что мог бы назвать своей родиной. Я, конечно, понимал эту тоску по месту, именуемому домом. Не проходит и часа, чтобы я не вспомнил Киев и те счастливые годы до войны и революции, отнявших у меня прошлое, мать и сестру.
Миссис Корнелиус впала в такую ярость после этого неожиданного, но едва ли трагического происшествия — я тоже испытывал немалую привязанность к мистеру Миксу, но не мог бояться за человека, отличавшегося подобной исключительной находчивостью, — что покраснела как рак и едва не обвинила нас обоих в том, что мы продали негра за арабское серебро.
— Он нитшего не говорил, быдто собирается уходить, — сказала она. — Я бы потшуяла. Я всегда тшуяла такие штуки.
— Что ж, мадам… — Резкость капитана Квелча была вполне понятна: ведь он потратил столько бесценного времени, пытаясь разыскать нашего Микса, сбившегося с пути. — Похоже, вашего негра похитили цыгане. Или он сбежал с ними, чтобы присоединиться к бродячему цирку. А может, он стал каннибалом. Или они убили его, продали или принялись поклоняться ему как дьяволу. Мы все скоро узнаем. Pastor est teu Dominos [260] . А пока извините меня — я должен вновь заняться кораблем. Мы только что обнаружили серьезную недостачу — несомненно, кражу совершили тогда, когда поднялся такой оглушительный шум из-за мистера Джейкоба Микса. Я был бы очень признателен, полковник Питерс, если б вы присоединились ко мне нынче вечером после ужина.
260
Пастырь — твой владыка (искаж. лат).