Иероглиф «Измена»
Шрифт:
— Эти слова пугают меня, — помолчав, сказала принцесса Фэйянь.
— Отчего?
— Оттого что Жемчужный Завет стал проявлять пристальное внимание к Яшмовой Империи.
— Не волнуйся, милая. Сатораи, возможно, и бесстрашные и неутомимые воины, но теперешняя императрица Завета — Почтенная Матушка Чхунхян — по всем свидетельствам, сторонница мира и добротолюбия. Она благочестива, мудра и прозорлива.
— А сатораи…
— Что?
— Они не могут устроить восстание против императрицы и ее законов?
— Для сатораев императорская власть священна, насколько мне известно. Они не
Возмущение Баосюя было понятно, поскольку перед балконом, трепеща крылышками, снова висел дракончик почтового ведомства.
— Пищьмо ее вышощщештву принчещще Фэйянь! — прошепелявил дракончик. В солнечном луче сверкнула золотая печать, которой было запечатано новое письмо.
Фэйянь взяла свиток.
— От кого бы это? — удивилась она. — Печать мне незнакома.
Баосюй мельком глянул на печать и присвистнул от удивления.
— Недаром мы с тобой вели речи про Жемчужный Завет, дорогая, — сказал дракон. — Судя по печати, тебе как раз пришло письмо от Ют-Карахон-Отэ, державной владычицы Чхунхян, императрицы Жемчужного Завета. Очень любопытно.
Фэйянь сняла печать и развернула свиток.
— Как изящно написано! — подивилась она.
— У императрицы Чхунхян хорошие придворные каллиграфы, — пояснил дракон.
Фэйянь, которую что-то кольнуло в сердце при слове «каллиграф», перевела дыхание и начала читать вслух:
— «Почтенной и достославной принцессе Фэйянь, владычице Изумрудного Клана и острова Лунтан, — всегда радоваться.
Известно стало нам, что принцесса Фэйянь исполнена благочестия, добрых дел и милосердия. Оттого в нашем сердце возникло желание незамедлительно лицезреть принцессу Фэйянь на празднике ханоми, во время которого весь Жемчужный Завет любуется расцветающими вишнями…» Баосюй! — прервалась принцесса Фэйянь.
— Мг-м?
— Вот это странно!
— Что именно?
— В Жемчужном Завете вишни только зацветают, тогда как на Лунтане они уже принесли плоды.
— Ничего странного. Жемчужный Завет — край суровый, погода там по большей части холодная и сырая, а на Лунтане — сама знаешь — вечное лето. Мне странно другое.
— Да, Баосюй?
— Ют-Карахон-Отэ желает лицезреть тебя, но ничего не пишет о том, чтобы ты приехала с супругом.
Фэйянь внимательно прочитала письмо до конца и растерянно произнесла:
— Действительно… Что это значит, Баосюй?
— Полагаю, то, что праздник ханоми — исключительно женский праздник.
— Баосюй, я не вижу ничего забавного в этом! Не думаю, что императрица Чхунхян не знает, что я замужем. И должно быть, ей известно, что замужней женщине не пристало отправляться куда-либо без мужа!
— Ты не просто замужняя женщина, ты — принцесса.
— Это ничего не меняет. Правила чести одинаковы и для принцесс, и для простолюдинок, и горе той, что пренебрежет этим.
— Мне нравится твоя строгость, дорогая, — усмехнулся дракон. — Что же ты предпримешь?
— Отвечу императрице Чхунхян вежливым отказом,
— Недальновидно.
— То есть?!
— Поверь, дорогая, если Ют-Карахон-Отэ хочет видеть тебя одну, значит, ей для чего-то это нужно. Для чего? Пока затрудняюсь сказать. А вдруг действительно ханоми — торжество, в котором принимают участие только женщины? Ют-Карахон-Отэ — верховная жрица всех кумирен Жемчужного Завета, а я, по правде сказать, никогда толком не разбирался в их верованиях. Может быть, ты нужна для священнодействия. Понадобился бы для священнодействия дракон, она бы, верно, так и написала: приезжайте со своим драконом…
— Баосюй!
Дракон нежно лизнул жену в щеку:
— Не переживай, дорогая. Я не такой уж зверь, как тебе кажется…
— Баосюй…
— И потому отпускаю тебя на Жемчужный Завет в одиночестве. Нет, с дюжиной служанок, конечно. Ты все-таки принцесса, тебе положена свита.
— Служанки будут из драконих?
— Конечно.
— Это хорошо. Пусть императрица Чхунхян поймет, что поступила нелюбезно, не пригласив на торжество моего мужа.
— Вообще-то я даже благодарен ей за приглашение тебя и неприглашение меня. Я не люблю всякие торжества и церемонии, ты же знаешь. А тебе стоило бы развеяться, пообщаться с себе подобными. Я ведь понимаю, каково это, когда все твои прислужницы с пастями и хвостами…
— Баосюй, я привыкла. Лунтан — моя вторая родина.
— Ты и не изменишь Лунтану, если совершишь путешествие в Жемчужный Завет.
Фэйянь села в низенькое кресло, коснулась рукой балконной решетки:
— На душе у меня как-то пусто от этого приглашения. Нет тревоги, но нет и радости.
— Вот-вот. Фэйянь, жизнь на Лунтане испортила тебя.
— Как это?
— Видишь ли, дорогая, — дракон нервно переступил перепончатыми лапами, — жизнь на Лунтане — Это жизнь для драконов. Для тех существ, которые время измеряют столетиями, не суетятся, не спешат жить, как вы, люди. А ваш век недолог, к тому же вы любите опережать его. Вам нужны перемены, приключения, страхи, радости, победы, разочарования — все то, от чего ваши сердца бьются яростней. А мы живем только покоем и созерцанием. Покой старит тебя, моя милая жена, я это вижу. Тебе нужно расправить свои крылья. Погрузить сердце в пучину перемен.
— Баосюй, ты не знаешь, о чем говоришь, — вздохнула Фэйянь. — Я, может быть, боюсь перемен.
— А вот в это я не верю. Ну, полно разговоров. Ради своего сердца и державы ты, Фэйянь, должна отправиться на Жемчужный Завет. Я немедленно дам распоряжение о том, чтобы снаряжали корабль.
— И все-таки я волнуюсь…
— Это обычное дело перед дальней дорогой. Если хочешь унять волнение, ступай в храм Морского Бога — попроси его послать на время твоего путешествия хорошую погоду.
Баосюй еще раз лизнул Фэйянь в щеку и сорвался с балконной решетки, в падении разворачивая свои прекрасные крылья. Фэйянь в который раз залюбовалась мужем. А затем отправилась в комнату — писать ответное письмо императрице Чхунхян. Над балконом уже кружили в полной готовности два дракончика из почтового ведомства.