Идущий следом
Шрифт:
Я снова пошел на запад к устью реки и после полудня то ли заснул, то ли потерял сознание. Виделось мне узкое мелкое ущелье - а не то и странная дорога - по которому один за другим и группами сломя голову скакали тяжело вооруженные белые рыцари. Мне было лет десять, и я должен был переправить на ту сторону ущелья мать и братьев - только братьями моими были Бертран и близнецы. День стоял яркий, начиналась осень. На нашей стороне был редкий зеленый березняк, березы могучи, как племенные коровы. А на той стороне стояла полоска темнохвойного старого леса. Сначала я позвал их за собой и попытался
Этот лес не только состоял из тьмы - он как шатром был покрыт толстой пленкой этой темноты. Находилась в нем куча трупов, и я оказался там один. На черной земле я понял, что и я обречен, что вот-вот не будет - и никогда, ни прежде, ни потом, ни теперь - не будет меня, моего сознания. Я услышал, как куча трупов пожирает себя и не смог отвернуться, у меня закружилась голова, как будто кто-то свернул мне шею. Я все это видел и изнутри, и снаружи, видел плодную оболочку тьмы на верхушках елей и чувствовал окоченевших или размякших мертвецов, которые уже перестали быть людьми и превратились в чистую плоть. Плоть эта поедала себя медленно и смакуя. Зубов, я чувствовал, у нее нет, но совсем рядом чуть улыбается уголок верхней губы, что должен перейти в ложбинку под носом, но нет здесь никакого носа. Есть слабенькие ручки далеко по сторонам и насмешливая воля все пожрать, довольство тем, что никому спастись не дано.
Тогда я проснулся - и оказался на мельнице моей матери, что до времени должна кормить меня. Был вечер, я лежал в самом низу. Слышал, как сотрясаются жернова - эти тяжелые колеса не останавливаются и при этом остаются на месте всегда - видел сквозь доски верхнего этажа, как насыпается в желоб мука. Когда мучная пыль подымется в воздух и заполнит его, он меня задушит; значит, мельница - это моя мать, а кормящая мать - это смерть. Я проснулся в слезах и с чувством, что обманул мою мать и стыжусь ее и что я куда менее вещественен, чем призраки. Я, наверное, Пуйхл, а Пожирательница Плоти - моя, слава богам, приемная мать.
Видимо, теперь проснулся я по-настоящему, потому что лицо щекотала травка, а под зад меня толкало что-то мягкое. Я сел, чей-то белый конь задрал морду и заржал, то ли довольно, то ли злорадно - это ведь он растолкал меня носом. Рыцарь в зеленом плаще спрыгнул с этого коня ко мне:
– Ты ведь паломник?
– Я сейчас с мельницы...
– В смысле? Молитвенная Мельница что тебе дала?
– Смерть. Мать.
– Как тебя зовут?
– Мельник Пуйхл, раб божий.
– Н-да... Встать можешь?
Я попробовал и упал на задницу. Потом снова упал навзничь.
– Ясно. Братья, носилки!
Меня, уже спящего, уложили в ременные носилки на жердях меж двух коней и, укрыв зелеными плащами, повезли. Видел я в основном сеть ветвей, то частую, то пореже, то тонкую и нежную, то тяжелую, жуткую, с когтистыми лапами, а также каштановые шеи да черные гривы. Сопровождали меня зеленые рыцари, целый отряд; я не уверен, бред ли это, но видел средь них вороного кентавра, безбородого и чернокудрого. Может быть, это сам Локсий охотился за нами или сопровождал нас.
Я не знаю, почему зеленый отряд взял меня с собой -
***
Десять дней везли меня, лежащего, кони, а потом еще десять, сидящего - рыжий конек по имени Пряник, какой-то слишком длинный. Была у него привычка - останавливаться ни с того, ни с сего и оборачиваться. Рядом обычно ехал самый старый рыцарь, лысый. Когда меня пересадили на Пряника, и тот по своему обыкновению остановился, старик сказал:
– Не бойся. Этот конь у нас для женщин и детей, он предупредительный. Чувствует спиной, что ты потерял баланс, и заботится, чтобы ты не упал. Тебя как зовут - а то ты назвался-то как-то несусветно?
– Гаэтан, Гай.
– Ну вот. А я Кон, твой временный дядька.
– Кон, тут правда был кентавр - или мне показалось?
– Правда. Это наш командир, его имя Иппократ.
– Ничего себе! А где он?
– Ушел вперед, на разведку.
– А кто ставил капканы? Зачем засека?
– Толком не знаю. То ли из-за жучка, то ли из-за кентавров. Или из-за еретиков с Холмов. Простецы всего боятся, особенно колдунов: паломников еще пропускают, но на обратном пути загоняют в лес. Тебя тоже не пропустили бы тем же путем.
– Но почему? А Зеленый Король?
– Не спрашивай о нем. Новый отец братства - не король. Он кентавр. Его величество вдовствующая королева Броселиана изъявила на то свое согласие!
– Кон чуть склонил лысую голову куда-то на северо-восток - хотя ее величество была южнее, у дочери. Выпрямись, Гай, и не цепляйся ты так за поводья! Пряник тебя никогда не уронит.
– Куда вы меня везете?
– Ты сказал, тебе надо в Храм.
– Когда?!
– Много раз.
Вернулся Иппократ, и с ним еще двое - вроде бы тоже кентавров. Оказывается, другой отряд подобрал безумца. Тот попросился в святилище Безымянных Близнецов. Старый жрец мучительно умирал; Иппократ добил его стрелой, а безумный юноша уложил труп в домик на сваях и сжег. Потом он заявил, что как одинокий близнец должен наследовать покойному. Хорошо, пусть наследует Ему построили времянку и оставили в покое.
Сам я никогда не возвращался туда, не видел Сумочку. Если подумать - а думать об этом не хочется - то я не меньше Бертрана виноват перед ним. Если б я не жалел золотого, если бы не поддерживал вражды, да если бы просто удержал бесноватого Косынку...
Жестоко, но речь не о нем. Из жизни людей он ушел, и пусть хранят его боги, как могут.
В пути мне мешало все - плотность отряда, разговоры сразу нескольких человек, запахи конского пота, железа и немытых людей. Запахи леса. Лес меня теснил, я не видел горизонта. Моя болезнь готова была начаться, но так и не возобновилась. Большую часть пути я был утомлен или зол. Зеленые рыцари почти не беспокоят паломников и держатся нарочито в стороне. А дядя Кон никогда не наезжал на меня конем, обращался ко мне и всегда негромко, от него не пахло ничем. Тогда я не думал, в чем причина этого состояния, но потом стал подозревать, что это Новый бог заразил меня. Я ему завидовал: Он-то ушел, вырвался, а я вынужден колотиться в лабиринте этого мира.