Иду над океаном
Шрифт:
— Стеша, милая, вы где? Где вы сейчас?
— А тут. Я не знаю, как называется это. В гостинице военной…
Стеша, не отнимая трубки, открыла тяжелую дверь телефонной будки, спросила у своих:
— Ребята, как называется это место?
— Окружная гостиница, — сказал Поплавский.
— Я поняла, — сказала Мария Сергеевна, — я поняла, Стеша… Вы никуда не уходите. Стойте там. Слышите? Стеша… Никуда не уходите…
Буквально через десять минут у подъезда осадила машина «скорой помощи», и из кабины вышла Мария Сергеевна. Легкое пальто было накинуто поверх халата, врачебный колпак она еще держала в руке.
Мария Сергеевна стояла у машины, слабо улыбаясь,
А та, не замечая, что стискивает зубы до ломоты, что всю ее трясет от волнения, тоже шагнула к Марии Сергеевне раз, другой, замерла, а потом обе они кинулись друг к другу и молча обнялись. Еще за минуту до этого Стеша не знала, как они встретятся, что скажут друг другу. А получилось все так просто и искренне. И, обнимая за плечи Марию Сергеевну, она чувствовала, как что-то внутри у нее отпускает, расслабляется, что ей становится как-то хорошо и просторно и хочется плакать.
— Ну как вы там? — спросила Мария Сергеевна, чуть отстранясь, чтобы увидеть лицо Стеши.
Стеша, не отвечая ей, сильно взяла ее за руку.
— Подождите, Мария Сергеевна… Ребята… — И пошла к ним, ведя Марию Сергеевну за руку.
— Ребята… Вот Мария Сергеевна. Мария Сергеевна Волкова…
Потом они сидели в номере Курашевых и пили жиденький гостиничный чай.
И Мария Сергеевна смертельно, до тоски, до одиночества жалела, что не может позвать их к себе, — не надо им мотаться в гостинице, чужой и казенной, пусть бы пришли к ней, пусть бы в ее доме стало шумно и суетно, пусть бы она сама распределяла их на ночлег, готовила ужин, пусть бы они накурили в ее доме… Она сама не знала, почему ей этого хочется. И она могла их позвать. Но она знала, что вот-вот приедет Волков, может быть, он будет не один, а с Алексеем Семеновичем. И этим офицерам будет неловко и трудно. Да они и сами не поедут.
Она слушала Стешин голос, не очень понимая, что она говорит, потому что думала обо всем этом с тем же чувством, что и в молодости, в Москве, когда охрана не пустила к ней в дом подруг после зачетов… Только тогда она была моложе. А сейчас она умела держать себя в руках. И если тогда ей было обидно и она проревела совсем по-детски всю ночь, то сейчас лишь горький комок мешал ей дышать.
Коренастый, подтянутый полковник не притронулся к чашке. Он сидел напротив Марии Сергеевны, словно за столом заседаний, пряча руки. Курашев позвякивал ложечкой в стакане — посуда была у них разномастная.
Мария Сергеевна подумала, что она не может уйти отсюда одна, что если она уйдет, то потеряет что-то очень важное, от чего-то отступится и, может быть, навсегда.
— Стеша, что скажут твои спутники, если я увезу тебя к себе? — Она обвела их всех взглядом.
— А что, Стеша, поезжай… — негромко сказал Курашев.
— Поедем, Стеша, а? Я сегодня дома одна… — Она сознательно соврала, но подумала, что, может быть, Волков на самом деле не вернется еще сегодня.
Она снова посмотрела на офицеров. Что-то знакомое-знакомое, только забытое и очень давнее почудилось ей в лице полковника, но она не вспомнила.
— Хорошо, — просто и тихо сказала Стеша.
Когда Поплавский и Курашев проводили их к машине и вернулись, Поплавский подошел к столу, стоя, залпом выпил свой остывший чай. Он крепко поставил чашку на стол и вдруг, глядя мимо Курашева, сказал:
— Курашев, я знаю эту женщину. Я знаю ее много лет.
Он повернулся, надевая фуражку, сказал с порога:
— Отдыхай, — и вышел.
Поплавскому казалось, что еще не кончился тот последний полет,
Он шел по коридору гостиницы, устланному чистой, но исхоженной ковровой дорожкой, не слыша своих шагов.
«Она почти не изменилась, — подумал он, — словно и не прошло двадцать три года. Она просто повзрослела…»
Они не могли не встретиться; эти две женщины. Мария Сергеевна и Стеша. И если бы они не встретились никогда, если бы Курашев слетал на перехват и благополучно вернулся, и если бы… Да много «если бы» подстерегало их в пути. Но ни одно не стало действительностью. Еще не вдаваясь в первопричину их отношений, а просто удивляясь той силе, что влекла их друг к другу, — они обе думали так или приблизительно так и в машине «скорой помощи», и дома у Марии Сергеевны в первые минуты, которые были заполнены хлопотами и суетой, обычными для такого положения.
— Мы будем у меня, в моей комнате, Стеша. Хорошо? Ты — в душ. Если хочешь — залезай в ванну. Я сейчас все приготовлю, а потом — ко мне. — Мария Сергеевна говорила и говорила, хлопотала и двигалась по комнате, давая себе время найти ту струнку в себе, в Стеше, то мгновенье, когда можно стать самой собой, когда начнется главное…
— Чего бы ты хотела поесть, Стеша? — вдруг спросила Мария Сергеевна. И руки ее замерли над стопкой чистого, пожалуй, еще ни разу не надеванного ею.
— Ну, честное слово… Я, право, не знаю. Я вовсе не хочу есть… Мы…
— Нет, нет… Я знаю, как вы… Да ведь без еды и нельзя. Мужики в таких случаях водку пьют. А мы будем… Ну вот… — И Мария Сергеевна счастливо засмеялась, откидывая назад голову с тяжелым узлом темных волос, шелковистых, отливающих золотом и каким-то незнакомым, но драгоценным металлом… — Я накормлю тебя тем, чего сама смертельно хочу. Знаешь, когда я была маленькой, я жила в деревне. Нас у отца было трое, но девчонка — одна я. Родилась я поздно. Позднее брата последнего на десять лет с хвостиком. А мамы, как я стала помнить себя, не было уже, она умерла. Так до сих пор и не знаю отчего, но ее не было. И отец и братья очень любили картошку в мундирах. Ты не поверишь, какая это прелесть! Когда я смертельно захочу есть, я вспоминаю не то, что дома осталось, а именно картошку с постным маслом, горячую, в мундирах. Странно устроены люди. Вот ведь как давно все это было, а я помню.
— Они и сейчас живы?
— Нет, Стеша. Их нет. Отца в тридцать втором нашли под мостом. Сказали — ехал в район на тяжелой телеге и провалился на мосту на этом. Это осенью было. Старший брат в финскую погиб. А средний — с войны не вернулся. Как ушел, так и ни звука ни от него, ни о нем.
У Стеши в жизни вышло наоборот — они жили вдвоем с матерью. Отец ушел в другую семью. Но ушел так просто и безоговорочно, словно умер. И они обе никогда не вспоминали о нем. А мать и сейчас работает на комбинате, и не едет к ним, Курашевым, потому что помнит свою судьбу — свекровиных рук дело, что осталась одна с дочерью и потому еще, что пока «и ноги ходят, и руки делают…», но, правда, теперь уж, наверно, приедет: стареть стала. Но, может быть, в самом тоне, каким Мария Сергеевна рассказывала, было что-то такое, что делало их прошлые жизни похожими одна на другую, словно и жили они по соседству и в одно и то же время решались судьбы их обеих. Стеша твердо, но недолго посмотрела в глаза Марии Сергеевны и увидела, как в них, устремленных к Стеше, распахнутых, что-то словно подтаяло. Да и сама Стеша с трудом проглотила комок в горле.