Идол
Шрифт:
Ставлю Алису возле двери, открываю замок, вновь беру мою девочку на руки и заношу в квартиру. Сажаю ее в гостиной на черный кожаный диван, сам снимаю с нее пальто, шарф и уношу в прихожую. Стягиваю с себя толстовку, отшвыриваю ее в сторону и иду к Алисе. В руках начинает звонить телефон. Это тренер — я опаздываю на тренировку, но мне сейчас на все плевать. Отключаю смартфон и отшвыриваю его на стол. Сажусь напротив Алисы на стеклянный журнальный стол. Она немного успокоилась, не плачет, просто сидит и смотрит на мои руки.
— Рассказывай
— Что я должна рассказывать?! — теперь она начинает злиться, смотря на меня с ненавистью. — Ты и так все знаешь!
— Я ничего не знаю! — тоже кричу, подаваясь к ней, потому что кажется, что сейчас будет больно не только ей, но и мне. Она несколько секунд смотрит мне в глаза, и мы застываем.
— Боже, я отчаянно не могу понять, чего ты от меня хочешь. — Она что-то листает в своем телефоне, а потом протягивает его мне.
— Что это?
— Читай, освежи память, раз у тебя амнезия, — огрызается, шмыгая носом, и отворачивается от меня.
Беру телефон и читаю в нем открытую ветку сообщений…
«Я не приняла таблетку "после"… Прости… Я беременна. Я совершенно не знаю, что делать, но чувствую, что мама заставит избавиться от ребенка. Мне страшно».
Эмоций ещё нет. Полная прострация и принятие фактов. Сейчас больше шокирует, что внизу есть мой ответ:
«Твоя беременность — это твои проблемы. Не перекладывай их на меня. Хочешь совет? Прислушайся к маме. Не пиши мне больше. Забудь о моем существовании. Ни ты, ни твой ребенок мне не нужны», — перечитываю ответ еще и еще и, кажется, схожу с ума. Проверяю номер, но все сходится — он мой. В глаза бросается только одна фраза — «Мне страшно», и мне, сука, тоже становится страшно оттого, что кто-то решил судьбу этой девочки и моего ребенка за меня.
— Я не писал это сообщение, я вообще ничего от тебя не получал…
Не узнаю собственный голос. Кажется, осознание приходит только сейчас, и в груди начинает ныть. Тянусь к Алисе, чтобы взять ее за руки, но она отшатывается от меня, словно от прокаженного.
— Не надо! Не нужно лгать и изворачиваться — лучше молчи! И не трогай меня! Я ни в чем тебя не виню. Я сама забыла принять таблетку, потому что после нашей ночи находилась в полной прострации. Я сама не смогла категорично возразить матери! Я сама поехала в клинику и позволила… — Из ее глаз опять брызжут слезы, и Алиса закрывает лицо руками. — Она просто снится мне постоянно… Маленькая такая, красивая, глазки серые, огромные, и постоянно плачет. Меня изматывает этот сон… он меня убивает… — глухо, немного задыхаясь от слез, произносит Алиса, и я зажмуриваюсь. Сильно, до боли в глазах.
Не выдерживаю, встаю с места и ухожу в кухню, распахиваю окно, упираюсь кулаками в подоконник и глубоко дышу морозным воздухом, но кажется, что вдыхаю угарный газ. Внутри все горит, внутренности скручивает от обрушившейся на меня информации.
Теперь
Я не вправе винить ее за аборт, не вправе осуждать родителей. Но почему ни один из них не попытался найти меня и ткнуть носом, потребовать объяснений, да даже для того, чтобы набить мне морду?! Почему это все не коснулось меня?! Ну и главный вопрос — какая тварь посмела ответить за меня на сообщение? Какая мразь решила судьбу моего ребёнка и этой девочки?! «Мне страшно. Мне страшно. Мне страшно…» — проносится в моей голове, и я стискиваю зубы до хруста и херачу со всей силы кулаком в подоконник, оставляя вмятину в пластике, но боли не чувствую.
Иду в гостиную и нахожу Алису, свернувшуюся на диване, она обнимает себя руками и просто смотрит в стену, уже не плача. Моя девочка и правда похожа на куклу, но только теперь сломанную мной. Ее телефон на журнальном столике, я беру его и будто мазохист снова перечитываю сообщения. «Мой» ответ…
Даже если предположить, что у меня был временный провал в памяти или я был сильно не в себе, я бы все равно так не ответил. И неважно, хотел бы я этого ребенка или нет. Я бы встретился с девушкой лично. Да, я циничная тварь. Но не до такой степени. Всматриваюсь в дату и время и пытаюсь вспомнить, что было в этот день год назад. Свой телефон я никому не отдаю, он всегда при мне.
Вспоминаю, что в этот день у меня был бой в Берлине — значимое событие, поэтому я помню число. Со мной ездила Юлиана, больше, конечно, для того, чтобы засветиться перед прессой, чем поддержать меня. Мой ответ пришел вечером, а учитывая, что в день боя я ухожу в себя и ни на что не реагирую, мой телефон вполне мог оказаться у нее. Юлиана любила поковыряться в моем телефоне. Все время что-то там выискивала. Больше некому. Никто из моей команды так бы не поступил. Никто!
Откладываю телефон на стол, опускаюсь перед Алисой на корточки и убираю волосы с ее лица, касаясь нежной кожи. Наклоняюсь, прикасаясь лбом к ее лбу, и дышу таким вкусным чистым запахом моей девочки. Дышу глубже, чтобы набраться сил и вывезти все это. И я даже не представляю, каково ей было год назад. Она никак на меня не реагирует, прикрывает глаза и глубоко дышит. Беру ее холодные ладони и немного сжимаю.
— Я понимаю, что в это трудно поверить, но это не я ответил на твое сообщение. Я ничего об этом не знал, — тихо шепчу ей. — У меня был бой в тот день… Нет, это не оправдывает меня, но… — Черт как сложно найти слова оправдания, когда его нет. Всегда отличался красноречием, а сейчас глотаю слова, которые дерут горло. — Прости меня, маленькая.
Мне действительно важно ее прощение. И я совсем не надеюсь его получить. В голове крутятся ее слова о маленькой, сероглазой, плачущей девочке и я глубоко вдыхаю, а выдохнуть не могу. Глаза жжёт, и я ненамеренно сильно сжимаю ее холодные ладошки.