Идея фикс

Бояджиева Людмила Григорьевна

— У тебя мать — итальянка… Отлично. Значит, ты хорошо рисуешь и, как говоришь, даже продавал картины под именем дяди.

— Это он продавал их… Я просто рисовал, писал маслом, мне нравилось это.

— А как ты поешь?

— Не знаю… — Сид соврал. Вместе с Эмили он пел итальянские песенки и современную попсу. Она сказала: «Ты жуткий талант, любовь моя».

— Думаю, не хуже других, — сделал вывод Гуго. — Как правило, если в человеке теплится искра божья, то есть имеется некое дарованьишко, то выпирает оно сразу во всех направлениях. Гений — другое дело.

Это шиза, запредел, фанатизм. А талант — многолик и умеет приспосабливаться… Пойдешь завтра со мной на студию, послушаешь, как работают мои парни, я тебя покажу своему музыкальному боссу. У него даже немые поют. Припомни какую-нибудь песенку, чтобы напеть ему.

— Я как-то сочинил балладу… Про любовь…

— Ага! Гуго, как всегда, прав! Если у парня такая фигура и фотогеничная физиономия — ему нужно только встретиться с Гуго Ламберти! И ты это сделал! Кстати… — Гуго приблизил лицо к щеке Сида и почти шепнул ему на ухо: — Ты не задавал себе вопрос, а что граф ди Ламберти, имеющий десять автомобилей, делал в метро?

— Что? — искренне удивился Сид.

— Искал тебя. Своих «звезд» я откапываю на помойках. В Милане все бродяги любят петь.

Вскоре Сид уже сочинял баллады и готовил к записи персональный диск. Он даже не знал нот! Но с ним работал профессионал, схватывающий на лету то, что напевал Сид. У него получались покоряющие простотой тексты, в которых трагическое, возвышенное переплеталось с осатанелой злостью и убийственным цинизмом. А мелодии получались сами собой, из всего, что вбирал в себя слух.

— Ты — гений, — сказал Гуго, прослушав запись. — Сегодня пойдешь к нашему фотографу, отснимешь все, как он скажет. Ты станешь знаменитостью, парень!

Фотограф оказался странноватым типом. Заставил Сида раздеться, и снимал почти в темноте в каком-то мигающем освещении. Сид терпел, он представлял, как будет держать в руках собственный диск. Его песни называли блюзами. Для Сида они были исповедью. Он говорил в них о том, что даже сам не понимал до конца, но что пронзило его нутро огненными стрелами.

Миланский собор и раздавленный на паперти окурок, близость с женщиной, тело которой священно и грешно. Великое и низменное рядом, боль и радость в одном звуке. Разве это можно забыть хоть на секунду — смерть и рождение, существующие вместе? Или глухую стену одиночества, замуровавшего твое «я», словно в каменном саркофаге?

Нет, Сид не считал себя певцом и тем более — поэтом. Но работавшие с ним люди относились к его диску всерьез, и порой он забывал о сомнениях и страхах, позволяя себе самую величайшую глупость — быть искренним.

— Сегодня у нас торжественный ужин при свечах. Презентация диска. Только ты и я, — объявил в ноябре Гуго.

Странный юмор. Но чего не простишь человеку, спасшему тебе жизнь и вернувшему радость бытия? Однако в гостиной замка и впрямь Сида ждал накрытый на две персоны стол, свечи, цветы. К потолку взлетали чудесно преображенные прекрасной аппаратурой и акустикой зала звуки — слабый, но проникновенно-трепетный голос пел о любви. По спине пробежали мурашки,

когда Сид понял, что слышит свой собственный голос, а слова — именно те, что вырвались из склепа его мучительного одиночества.

— Нравится? — Улыбаясь, в дверях появился Гуго. Он был одет с изысканной элегантностью и держал в руках запечатанную коробку.

— Я просто сражен… — Онемев, Сид смотрел на Гуго. Он ненавидел себя за то, что заметил дрожь его рук и нехороший блеск светлых водянистых глаз. И даже вызывающий красноватый оттенок, который приобрели волосы патрона. Не слишком-то радует, если мужик привел себя в такое парадное великолепие ради интимной встречи с юным протеже. Сид постарался отогнать неприятные мысли.

— Выпьем? — предложил граф, беря из ведерка бутылку шампанского. Мастерски откупорил, пустив с хлопком в потолок пробку, и наполнил бокалы. — За успех!

Они выпили стоя. Сид отвел глаза, не выдержав многозначительного взгляда Гуго.

— Извините, синьор ди Ламберти… — Он инстинктивно попятился.

— Ну что за версальские церемонии! — фыркнул Гуго, опускаясь в кресло и предлагая жестом Сиду занять место визави. — Если людей связывает столь многое… Мы ведь давно перешли на «ты»…

Сид этого не помнил. Ситуация предстала перед ним во всей очевидной неприглядности. Надо быть и в самом деле полным кретином, чтобы не разобраться сразу в причинах странных благодеяний. Принимая дары Гуго, Сид тем самым подавал ему надежду. Он побагровел от стыда.

— Знаешь, я ужасно непрактичный. Совсем не представляю, сколько все стоит. Ну, запись и все прочее… Клянусь, я заплачу сполна, как только получу наследство. — Сид присел на краешек кресла.

— Брось, мальчик. Мы же друзья. — Гуго наполнил тарелку Сида. — Здесь трепанги. Древние утверждают, что они действуют возбуждающе.

— Я решил, что деньги, полученные у дяди, вложу в твою студию. Это будет справедливо, правда? И, наверно, достаточно.

— Ну что за маниакальная идея! Послушай-ка лучше свою песенку… О, черт возьми, малыш Сидней знает толк в любви…

— Ты спас меня и заставил петь. Это нельзя оплатить ничем. Только своей жизнью. И все же я не намерен оставаться в долгу.

— Ладно, мальчик. Вложишь свои деньги в студию. Договор мы составим, будешь получать процент от всех дисков. Это золотое дно, не сомневайся. И хватит об этом. — Не отрывая значительного взгляда от парня, Гуго поднял бокал: — За дружбу!

Сид молча выпил. Кусок не лез в горло, но зато шампанское пошло хорошо. Вскоре он почувствовал прилив сил и вдохновения. Да черт с ним, с этим извращенцем! Песни действительно звучали отлично! Есть музыка, деньги, а следовательно — независимость. Эмили предала, но будет другая — единственная, принадлежащая только ему.

— Прости, Гуго. Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Думаю, мы найдем способ остаться друзьями. — Глаза Сида блестели. Вино и звуки его голоса, заполнившие полутемный зал, околдовали его. Гуго не казался уже опасным и мерзким. Сид поднял бокал. — Благодарю за все, что сделал для меня граф ди Ламберти!