Идеальный мир

Порхун Лариса

Он вспомнил, сколько такта и внимания было проявлено Леоном и Брендой, ставших невольными свидетелями их безмолвно умирающей любви. Как виртуозно и безошибочно они всегда угадывали, когда стоит перевести разговор на другую тему, когда устроить пикник с фейерверком, а когда оставить их одних и уехать со всеми детьми на целый день, изобретая на ходу обширную программу увеселительной прогулки. Они с Линдой тогда думали, – то, что происходит между ними, известно только им двоим. Конечно, это было не так. Не только Лео с

Брендой, но и Вики с Николь если и не понимали до конца, то хорошо чувствовали, что происходит что-то такое, на что повлиять и что изменить уже невозможно. Старшая дочь надменно и холодно его игнорировала, а малышка Ви однажды перед сном спросила, грустно глядя на него своими прозрачными глазами:

– Что случилось, папа? А когда он поинтересовался, почему она об этом спрашивает, со вздохом ответила:

– Не знаю, но вы с мамой, как будто совсем-совсем чужие… Вот я и подумала: что-то случилось, может вы заболели? Он не помнит, что ответил дочери в тот вечер, и смог ли её успокоить, но твёрдо решил тогда, что так продолжаться больше не может. Этот вымученный спектакль с насквозь прогнившими, фальшивыми декорациями и безмерно уставшими, безжизненными актёрами, абсурдность игры которых видна даже шестилетнему ребёнку, нужно заканчивать. На следующий день они уехали домой и вскоре развелись. И как бы тяжело ему ни было от осознания того, что его девочки большую часть времени живут теперь отдельно от него, было ощущение, что все кроме Николь – выдохнули с облегчением. Даже Вики, без памяти любившая отца и трудно принявшая их расставание, в скором времени оправилась и перестала, как раньше в болезненном недоумении переводить взгляд с отца на мать, пытаясь прояснить для себя, понять, наконец, что происходит между этими двумя людьми, которых она так любит. Действительно, было ощущение, что после развода, будто разрушилась невидимая, но прочная стена, стоящая между ними, словно смыло и куда-то далеко унесло плотину, препятствующую их доверительному и искреннему общению. Исчезла вежливая и отстранённая холодность, скрывающая нарастающее раздражение, прервалось их многочасовое молчание, плотное, тягостное и будто живое, ушла тяжесть и скованность, отводящая взгляды, отворачивающая лица, запечатывающая сердце и душу.

Через полтора года Линда вышла замуж за продюсера своего канала, Уильяма Олдфорда и всё как будто бы наладилось, пришло в норму, хотя в жизни самого Макса, кроме того, что он переехал в отцовский дом и собирался оставить службу, никаких изменений больше не произошло. Да он к этому, по крайней мере пока, и не стремился.

Корвин вспомнил как на рождественских каникулах, Линда с дочками приехали к нему, и пока девочки разворачивали подарки, он мимолётно глянув на бывшую жену, вдруг тотчас, с острой, пронизывающей мозг ясностью понял, – чтобы ни было между ними раньше и чтобы ни случилось в будущем, они никогда,

как бы ни старались, не смогут оставаться безразличными или чужими друг другу. Эта женщина прочно занимает определённое место в его сердце, в его жизни, она близкий ему человек, мать его дочерей, его Вики…

На плавное течение его мыслей, словно легла мрачная тень. Виктория, детка, где ты сейчас? Что с тобой?!

Ему вспомнился один ясный, майский день, который он почему-то бережно хранил в своей памяти, хотя тогда не произошло ничего особенно примечательного. Ещё был жив отец, и они с Вики пытались запустить за домом воздушного змея, которого до этого весь день с ней клеили и раскрашивали. Вики горела нетерпением, щёки её раскраснелись, пушистые косички растрепались. Она, запрокинув голову, смотрела на рвущийся в небеса яркий ромб и без конца повторяла:

– Папа ты видишь? Он как живой!

Нужно было поточнее поймать ветер и когда казалось уже всё получилось, змей действительно, как живой забился в воздухе, уже затрепетала в руках у отца с дочерью тонкая нить, вдруг, откуда ни возьмись, прилетел огромный, роскошной расцветки шмель и закружился вокруг, явно привлечённый запахом, доносящимся из отцовского цветника. И его бесстрашная, отважная девочка внезапно испугалась, чем удивила его. Она взвизгнула, отпустила нить и уткнулась ему в колени, нешуточно вздрагивая всем телом и умоляя отца прогнать шмеля. И столько в этом голосе, в этом интуитивном порыве было беззащитной неги, абсолютного доверия и любви, что этот эпизод, как и этот весенний, солнечный день во всей своей хрупкой, трогательной детальности навсегда отпечатался в его памяти. Он и сейчас слышит гудение того шмеля. Монотонное, нарастающее, деятельно-упрямое… Он гудит совсем рядом с ним, словно маленький, но надёжный мотор… Макс Корвин открыл глаза: грузовик! Ну, конечно! Он протянул руку, тронул Лео за плечо и приложил палец к губам. Вместо ответа, Барра медленно моргнул, надевая на плечо автомат и давая понять, что всё понял.

Макс, пользуясь предрассветной темнотой и бесшумно передвигаясь между деревьями, дождался, когда М 939, крытый брезентом, мерно и сердито урча, проедет мимо. Затем в несколько прыжков достиг кузова и легко перекинул своё тело через борт. Будучи готовым ко всему он, опустившись на одно колено и привычно вскинув к плечу приклад, выставил вперёд компактный Tavor. Машина остановилась перед воротами, и Макс в недоумении медленно опустил оружие. Из глубины кузова, сидя на одинаковом расстоянии друг к другу, на него совершенно невозмутимо смотрело шесть пар детских глаз. Грузовик снова дёрнулся и в небольшую щель Корвин заметил, что они проезжают ворота. Он не успел облегчённо выдохнуть, как в кузов ввалился Леон, стукнув прикладом о борт, и ошарашено принялся переводить взгляд с Макса на детей и обратно.

Конец ознакомительного фрагмента.