Ибишев
Шрифт:
Вначале появляются благородные огненные змеи. С шипением они проносятся перед ним, касаясь лица обжигающим шлейфом искр и пара. Как только исчезает последняя змея, с потолка начинают медленно падать хлопья теплого пепла. Пепел бесшумно кружится по комнате, словно снег. Ровным слоем ложится на стол, кровати, пол. Ибишев смеется и, подняв голову, смотрит на потолок, чтобы определить, откуда берется этот пепел. Но оказывается, что потолка нет. Вместо него — бархатное небо с полумесяцем, вырезанным из фольги.
От пепла першит в горле. Ибишев жмурится. Когда он, наконец, открывает глаза, оказывается, что с неба
Вода относит его под стол. Ибишев переворачивается на спину и наблюдает за тем, как стол стремительно растет куда–то в небо. Ножки его превращаются в гигантские столбы. Он пытается ухватиться за них, но столбы скользкие, словно их намазали жиром.
Гребя руками, Ибишев доплывает до кровати, и в зарослях качающихся водорослей в темноте замечает тускло блестящий странный предмет. Он протягивает руку, и в руке у него оказывается чудесная бритва с перламутровой ручкой.
Ибишев кладет бритву в карман. И все исчезает само собой.
Он возвращается в Денизли.
21 декабря — десять дней до Нового Года. Витрины магазинов увешаны гирляндами и разноцветными лампочками. Перед входом в метро наряженна елка. Здесь, в столице, далекий Денизли кажется призрачным и нереальным, но Ибишев, идущий по улице в черном драповом пальто с фибровым чемоданом в руке, знает, что Денизли реально существует.
Он останавливается около большой наряженной елки и закуривает. Прохожие не обращают на него внимания. Они проходят мимо, разговаривают, смеются. А Ибишев со злорадством думает, что стоит ему только захотеть, и с неба валом повалят буквы, или хлопья пепла, или что–нибудь еще более удивительное и страшное. Например, горящие сигареты. Он представляет себе лица всех этих людей. Как они будет кричать и прятаться от летящих сигарет… Смерть, бушующая внутри его тела, сделала его всесильным. И это нравится ему. Он стал подобен священному Ибису — богу с головой птицы!
Ибишев опускает воротник и торопливо заходит в метро. Он знает, что больше не вернется в Баку.
Он успел к последнему автобусу, идущему в Денизли.
Устроившись на заднем сиденье, рядом с окном, Ибишев закрыл глаза. Через несколько минут автобус тронулся.
Когда они, наконец, выбрались из города на шоссе, Ибишев сделал так, что колеса автобуса оторвались от земли и они полетели по черному небу. И, улыбаясь, он смотрел на множество огней там, внизу. И ему было холодно, потому что в небесах всегда холодно.
Ибишев думает о том, что будет с ним, когда он умрет.
2.
31 декабря я вернулся домой.
Я пришел за два часа до Нового Года с сеткой апельсинов, и мой брат, увидев меня на
Я благодарен им за то, что они не стали меня ни о чем расспрашивать.
Супу из цветной капусты явно не хватает остроты. А я люблю острое — красный перец. И стручковый, жареный на масле, к мясу. И рыбу, фаршированную орехами, алычей и луком, но обязательно морскую. Речная все–таки отдает тиной. В ноябре–декабре на местный базар у автовокзала привозят миноги. Почти даром, если брать много. Миноги следует готовить целиком, с внутренностями, и подавать их с какими–нибудь необычными солениями, например, маринованным кизилом!
Я порядком наголодался за целый год бродяжничества.
В комнате светло и тихо. Слышно, как тикают часы на тумбочке у моей кровати. Я сижу за письменным столом, прямо у окна с раздвинутыми шторами, и ем суп из цветной капусты. Раньше я любил читать за едой. А сейчас просто смотрю в окно. Зимнее солнце. Пустынная улица не кажется такой убогой и заброшенной. Редкая трава на голодной земле. Покачиваются и дребезжат железные банки, развешанные на ветвях маслин. За время моего отсутствия их стало гораздо больше, а на фонарях вдоль дорожки, ведущей к дому, появились даже новые светло–голубые плафоны. Еще немного, и они превратили бы этот дом в музей.
Восковое лицо с портрета, висящего над кроватью, презрительно смотрит на меня крошечными глазами, глубоко запавшими в череп. Картину привез Селимов, когда приехал во второй раз.
Он так и не узнал, что я вернулся.
Они с братом пили чай в гостиной и разговаривали. А я сидел в спальне, завернувшись в шерстяное одеяло, и Сяма, жена моего брата, стригла мне ногти на ногах. Селимов сказал, что собирается уезжать из Денизли насовсем. Куда–то за границу.
В солнечном свете кожа на моих ладонях кажется прозрачной и тонкой. И я так же, как Денизли в финале книги Селимова, постепенно погружаюсь в безвременье.
3.
Ибишев начинает путать время.
Ночь, день, свет, тьма — все перемешивается и теряет свое значение. Вначале из памяти выпадают целые дни, потом недели и месяцы. Время закручивается в спираль, растягивается как горячая резина, распадается на отдельные сегменты, ничем не связанные друг с другом, и Ибишев, двигаясь по заколдованному кругу, иногда по несколько раз проживает один и тот же день.
Вообще–то, это не слишком сильно мешает ему. Гораздо более неудобным оказывается новое свойство, которое приобрели вещи. Так, одежда научилась исчезать и прятаться в совершенно неожиданных местах. Это сводит его с ума. Доводит до истерики. И, в конце концов, Ибишеву не остается ничего другого, как шпагатом привязывать всю одежду к ножке кровати и накрывать сверху чемоданом, чтобы не увидели матери.
Особенно часто исчезают пальто и шапка. Зато кеды всегда у него на ногах. Он зашнуровал их особенно хитрым узлом, так что исчезнуть у них нет никакой возможности.
— Кто там?!
По нефритовому небу плывет серебристая лодка. И люди, сидящие в ней и завернутые в белые саваны, кричат протяжно, как птицы.
— Я занят! Я сплю! Дайте мне спать! — Вдовы в черных покрывалах колотят кулачками в запертую дверь и плачут.
— Я не хочу есть… Я только что кушал. Который час? Не мешайте мне…