Ибишев

Али Таир

Салманов пожелал идти пешком вместе со всеми остальными в траурной процессии до кладбища. И он шел всю дорогу за телом девочки рядом с ее отцом. И весь город восхищенно смотрел на него, даже оставшиеся в Денизли карбонарии и оппозиционеры…

Из городской казны семье погибшей девочки выделили деньги.

4.

Булочника отпустили только через два дня после похорон.

Было пять часов вечера. Выйдя за ворота полицейского управления, он поднял воротник пиджака и, воровато оглядевшись по сторонам, стал торопливо пересекать площадь.

Главное, это выбраться из центра, где на ярко освещенных улицах его может узнать кто–нибудь из случайных прохожих.

Кружа по безлюдным переулкам, булочник добирался до дома почти целый час. У пустыря возле водокачки он едва не столкнулся лицом к лицу со школьной учительницей сына.

Он стоит перед собственным магазином, на дверях которого висит массивный замок, и смотрит на темные окна второго этажа. Накрапывает дождь. Сердце булочника учащенно бьется.

Он нажимает кнопку звонка.

Конечно же, все они дома. Просто, чтобы не зажигать лишний раз свет в комнатах, выходящих окнами на улицу, перепуганная женщина с двумя детьми все время сидит на кухне. Магазин не открывается уже четвертый день.

Он искупался, переоделся, но бриться не стал.

Жена ставит разогревать куриный суп с рисом. Булочник курит, стараясь не встречаться взглядом со старшим сыном. Тот сидит напротив, подперев подбородок ладонями. Мальчику восемь лет.

— Нам здесь жизни не будет.

Женщина замирает у плиты с половником в руке.

— Надо уезжать.

— Куда?

— В Баку, к твоей сестре.

Он гасит сигарету в пепельнице.

— Временно. Потом что–нибудь подыщем…

— А магазин? Дом?..

— Продадим. И дом, и магазин, и мебель — все продадим! Недели за три я найду покупателя. Но ты уже начинай потихоньку собираться. И позвони сестре.

— Про магазин уже спрашивали. Утром звонил какой–то Али. Сказал, что знает тебя. Оставил свой номер.

— Вот видишь…

Булочник очень устал. Ему хочется спать. Он закрывает глаза и видит девочку, протягивающую ему деньги.

5.

Вдовы вырывают друг у друга массивную черную трубку телефона.

— Сынок…сынок, как ты там? Как себя чувствуешь?

Сквозь треск и шум голос Ибишева едва слышен.

— Мы тебя во сне видели! Ты не заболел?.. Пей перед сном чай с вареньем, обязательно горячий! Слышишь? Але! У нас тоже все хорошо…Как твои занятия? Не тяжело тебе? Может быть, на следующей неделе приедем проведать тебя, привезем деньги и продукты, але!..Мы позвоним…

Закончился октябрь. Огромные поля хищного винограда стали буро–желтыми. Ветер обрывает его крючковатые высохшие листья и тащит их по мокрому асфальту. Дожди идут почти каждый день, небо, плотно закрытое плывущими тучами, опускается все ниже и ниже, из–за чего город живет в постоянных сумерках.

В пятницу дома у Черной Кебире собрались женщины. Все уже знают — скоро она должна отправиться в очередное путешествие.

Во дворе в больших котлах готовят халву. Ставят самовар. Моют полы и вытряхивают матрасы. Тетушки суетятся, ходят из комнаты в комнату, отдавая распоряжения.

А сама Кебире, закрыв лицо черной вуалью, неподвижно сидит на ковре в гостиной. С громадной хрустальной люстры над ее головой свешивается бархатный мешочек с собачьим дерьмом от сглаза.

Закончив все свои дела, женщины собираются вокруг гадалки и терпеливо ждут, когда она начнет пророчествовать. Но Кебире молчит, потому что знает — не всякое пророчество может быть высказано вслух.

Утром халву в тарелках раздают соседям, знакомым и родственникам.

А тем временем подошли сроки. И вновь явился Оборотень.

Вечером четвертого ноября пропала молодая учительница из Баку. Она снимала комнату на втором этаже деревянного финского домика в самом конце Приморской улицы.

Глухое место. Сразу за домом начинаются обугленные руины сгоревших складов, полукругом спускающиеся к морю. Вся земля здесь пропитана мазутом и копотью.

И все повторяется. И опять мужчины с фонарями прочесывают улицу за улицей. И опять во всем квартале никто не спит до самого рассвета. И опять у дверей домов кучками собираются соседи и напряженно ждут новостей. И опять полицейские машины со всего города оцепляют квартал.

Аллах отвернулся от Денизли. Об этом возвещают волны, с грохотом разбивающиеся о ржавый борт сухогруза. И гудение пустых трюмов подобно трубному гласу. Ахунд в длинной белой рубашке без воротника, надетой поверх спортивных финок, стоит на коленях лицом к священной Каабе и молится. Его жена смотрит из окна на людей, стоящих на улице.

Очень холодно. На промозглом ветру трескаются губы и начинают ныть суставы. Но люди не расходятся. Целыми семьями они стоят перед своими домами и переговариваются вполголоса, потому что молчать невыносимо. Ужас выгнал их на улицы. Ужас перед нависшими небесами и злой силой темноты. Ужас ожидания.

Пятеро подростков из окрестных домов и участковый полицейский нашли учительницу под разлапистым инжирником на пустыре возле водокачки.

И когда вой сирен разорвал гнетущую тишину и полицейские побежали в сторону пустыря, женщины, стали плакать и причитать, и бить себя в грудь, и ветер понес их плач над всем городом, и отголоски его были слышны даже на пляже. И те, кто спал — проснулся. И иностранцы в желтых касках прекратили работу и испуганно замерли в ослепительном свете прожекторов. И в турецком ресторане в центре Денизли смолкла музыка.

Ее измученное тело, хранящее в себе дыхание Оборотня, увезли на машине «скорой помощи» в морг городской больницы.

Плачущая хозяйка дома, где жила учительница, входит в маленькую комнату с низким потолком и накрывает стол скатертью, и драпирует простыней большое зеркало на стене, и, вынув батарею, останавливает часы.

Раннее утро. Вдоль всей улицы от девятиэтажки до сгоревших складов стоят люди. Кажется, весь город собрался здесь. Перед школой, перед домом погибшей девочки, перед баней, перед хлебным магазином. На столбах развиваются черные флаги. В длинный ряд выстроились желтые такси. В небе зловеще сверкают змеи–молнии.