И.О.
Шрифт:
— Садись, Маруся! Есть разговор.
Мария Ивановна присела на край дивана и с тревогой ждала, что скажет муж.
— Такое дело, Мария… Морально разложился я…
Мария Ивановна облегченно вздохнула. Значит, слава богу, ничего не случилось, а она уж подумала бог знает что.
— Ты что, не слышишь?.. Я говорю — разложился морально…
Мария Ивановна поднялась, снова стала подвязывать передник.
— Поспи, Лешенька, я посуду помою.
— Сошелся с другой женщиной, понятно?.. Изменил законной жене, — раздраженно сказал Алексей Федорович.
— Ох ты, господи! Что ж теперь будет? — всплеснула руками Мария Ивановна.
— Выгонят за
— Куда ж он пойдет-то?
— Кто — он?
— Этот… Про которого ты рассказываешь?
— Да я про себя рассказываю.
— Господь с тобой, Лешенька! — От страха Мария Ивановна снова присела и только смотрела на своего мужа, чуть приоткрыв рот.
— Как собираешься реагировать?
— Чего?
— Придется писать заявление, Маруся.
— Куда заявление?
— Ну, в партбюро, в профком… Можно и в Министерство коммунального хозяйства.
— Опомнись, Лешенька! Стыд какой!..
— А чего тут стесняться? — сказал Голова, совсем уже войдя в образ. — Раз нашкодил, надо писать. Чтоб другим неповадно было. Так, мол, и так… Стало мне известно, что мой муж, с которым я прожила двадцать лет…
— Двадцать лет! Вот безобразник-то!
— Бывает, Маруся. Бес попутал, — сказал Алексей Федорович, сам удивляясь тому, что он так легко врет.
— Как же это ты? — вдруг заревела Мария Ивановна. — Чем же это они тебя опутали, проклятые?!
— Очень просто… Ну, зашла в кабинет… Помутилось бы, вроде, у меня в глазах…
— А она?
— А она, значит, говорит… Я люблю вас, говорит, товарищ Голова…
— Ну как же тебя не любить, Лешенька! — сказала Мария Ивановна, лишенная, как видно, унизительного и мелкого чувства ревности.
— Да ты кто мне — жена или пень-колода? — вспыхнул Алексей Федорович. — Реагировать ты можешь?! Будешь ты писать заявление или нет?!
— Буду, Лешенька, буду… Только ты ж скажи, как… Я ж сроду такого не писала. — И, взяв протянутую ей мужем авторучку, Мария Ивановна села за стол и приготовилась писать.
— Пиши, — сказал Алексей Федорович. — "В партийную организацию городского Коммунального отдела города Периферийска".
Мария Ивановна стала старательно выводить буквы, напрягаясь и прикусив кончик языка. Написав первое слово, она задумалась и вопросительно посмотрела на мужа.
— Лешенька…
— Чего тебе?
— Как писать: "партийную" или "партейную"?
Алексей Федорович немного помолчал, а потом сказал решительно:
— Пиши: "В профсоюзную".
И стал ходить из угла в угол, как на работе, когда диктовал какой-нибудь приказ или распоряжение.
— "От Головы Марии Ивановны… Заявление… Мною получены точные данные, что мой муж, Голова Алексей Федорович, является негодяем и…"
Мария Ивановна снова перебила его:
— "Негодяй" через "и" или через "е"?
— Пиши: "подлец", — сказал Алексей Федорович, подумав.
Когда письмо было написано, Алексей Федорович вложил его в конверт, написал адрес и уже собирался выйти на улицу, но в это время раздался телефонный звонок.
Алексей Федорович снял трубку, с кем-то поздоровался, долго слушал, потом сказал: "Ну, спасибо, спасибо тебе, что позвонил… Спасибо… Я думал, хужее будет…", аккуратно положил трубку, медленно разорвал конверт, подошел к еще зареванной жене и сказал ей как-то очень ласково и задушевно:
— А ты, дуреха, уже и поверила?..
Мы не будем пересказывать телефонный разговор, который в более сжатом виде был сформулирован в газете "Вечерний Периферийск": "Голова Алексей Федорович освобожден от должности
Глава десятая
Прежде чем продолжать рассказ, мы хотим по мере сил ответить на некоторые вопросы и замечания, сделанные друзьями и знакомыми, которым мы рискнули показать первые наброски нашего сочинения. Среди них, конечно, были разные люди. Были такие, которые с радостью поддержали наше желание написать историю города Периферийска и увидели в этом желании лишь одни добрые намерения. Они всячески советовали нам не бояться описания неприятных и уродливых фигур и приводили даже по этому поводу выражение Буало: "Не злобу, а добро стремясь посеять в мире, являет истина свой чистый лик в Сатире". Были и такие, которые отнеслись к нашему предприятию скептически и предупреждали нас, что беремся мы за дело сомнительное и что заниматься сатирой в наше время все равно, что играть в пинг-понг изотопами урана. По утверждению этих людей, идти на такой риск стоило бы еще, будучи уверенными в том, что сатирическое произведение способно помочь улучшению человеческого общества. Но ни один взяточник, говорили они, не перестал брать взятки после "Ревизора" и ни один лицемер не испытал угрызений совести, прочитав "Тартюфа".
— Если уничтожению пороков и преступлений не помогают статьи Уголовного кодекса, — вскричал один наш знакомый, — как же вы хотите, чтобы этому помогла художественная литература?!
Этот же наш знакомый, который кстати сказать, является автором многих статей и научных исследований, заметил, что сатира обладает огромной обобщающей силой, и, изобразив в произведении одного прохвоста, мы тем самым изображаем всех прохвостов данной общественной формации. Даже только, упоминая плохую работу транспорта, мы в конечном итоге критикуем и запуск наших искусственных спутников, поскольку спутник, хоть и космический, но все-таки транспорт.
— Нужно ли вам, — продолжал наш знакомый, — подвергаться постоянным обвинениям в злых намерениях, в нежелании видеть в людях доброе начало, в стремлении всегда и надо всем смеяться?
— Но ведь смех… — попытались мы возразить нашему доброму знакомому.
— Я знаю, что вы скажете, — ответил он. — Что смех очищает, что он-то и является положительным персонажем всякого сатирического сочинения, и наконец, что человечество, смеясь, расстается с прошлым… Может быть… Но неосторожно смеясь, вы рискуете, расстаться с будущим. В лучшем случае вас обвинят в том, что произведение "Не принято народом", а в худшем, что оно "отвергнуто народом". Народ, который одно произведение якобы принимает, а другое отвергает, стал у некоторых критиков категорией настолько условной, что невозможно установить, является ли он собранием людей или чисто теоретической формулой, уравнением, решаемым каждый раз в зависимости от вкуса и уровня самого критика.
Знакомый посоветовал хотя бы уравновесить изображенных нами отрицательных персонажей таким же количеством положительных, дабы произвести более благоприятное впечатление на читателей и оградить себя от возможных обвинений.
— Но помилуйте, — сказали мы, — ведь никто не станет обвинять судью в том, что он, вынося приговор преступнику, одновременно не выдает ему путевку на курорт. Сатира — тоже жанр судебный.
Другие знакомые и приятели иначе отнеслись к нашей работе, поддержали нас и предъявили конкретные претензии, о которых следует сказать несколько слов.