И возгорится Солнце
Шрифт:
– Кедров!.. – вопил он. – Где Кедров?!
– В чем дело? – немедленно отозвался бас. Взмыленный Макролев остановился в дверях отсека:
– Геоны!.. Масса геонов!
– Откуда?! – удивился Кедров. – В Сумеречном поясе мы уничтожили все, что было.
– Не знаю… – тяжело выдыхал Макролев, – не знаю… Они идут с юго-востока.
– Не связано ли это с протуберанцами? – деловито поинтересовался Борак. – Я только что слушал сводку. Усиление активности.
Кедров глянул на косматое Солнце, висевшее над ГАДЭМом, потом на Борака и метнулся к шкафу, где находились скафандры.
Все поднялись
Они бежали к Универсону. Кедров достал плоский радиокристалл, излучил на аппарат импульс. Машина на глазах изменила свои формы, превратилась в вездеход, и на его куполе выросли большие зонты квантовых прожекторов.
На предельной скорости они вынеслись к окраине ГАДЭМа.
– Вот они! – сказал Михаил. Насколько хватал глаз, до самого горизонта колыхалось море прозрачно-фиолетовых шаров, цилиндров, торов. Геоны медленно обтекали Концевой Параболоид, все убыстряя движение.
– Да, да, – бормотал Кедров, лихорадочно настраивая робота-водителя на только ему известный режим. – Я так и думал. Геоны – дети Солнца. Оно рождает их! Но кто мог знать?.. Они не могли возникнуть так быстро! Это внезапное усиление активности Солнца…
– Но Солнце хорошо изучено, – возразил Михаил.
– Только вековые циклы… А тысячелетние! Миллионолетние?.. – Кедров то и дело поглядывал на часы. Всем своим существом он чувствовал, как течет время. Там, внутри космотронного туннеля, продолжался разгон протонов. Их энергия приближалась к критическому значению. «Успеем ли?», – подумал он. Они помчались наперерез большому сферическому геону. С внутренним трепетом Михаил ждал, что из этого выйдет… Аппарат врезался в голубой сгусток энергии. Полыхнула ослепительная вспышка, автоматически ослабленная светофильтрами. Универсон содрогался в крупных вибрациях. На миг Соколову показалось, что машина разваливается на куски. Он глянул вверх: из квантовых прожекторов били фиолетовые лучи.
– Все правильно, – подтвердил Кедров. – Энергия протонов преобразуется в видимый свет.
Ритм движения геонов изменился. Они остановились, словно живые существа, почуявшие опасность. Потом быстро образовали несколько сгустков, похожих на гигантские диски, и узким клином ринулись на Концевой Параболоид.
– Как их тянет туда, – прошептал Михаил. Он догадался, что между электромагнитным полем Космотрона и геонами возникло какое-то непонятное притяжение.
Кедров прибавил скорость, обогнал головные геоны и, круто развернув Универсон, начал длинными зигзагами резать скопление. Смерчи фиолетовой субстанции, вставшие над ГАДЭМом, погасили свет меркурианского Солнца. Люди в Главной Башне, затаив дыхание, следили за поединком. Один за другим геоны исчезали в ненасытной пасти квантовых прожекторов. Вокруг аппарата бушевали вихри освобожденной энергии.
Наконец все было кончено… Последний геон истекал голубым, медленно бледневшим лучом. Остатки других ослепительными разрядами прыгали по телу Космотрона. Кедров с отчаянием смотрел на них, сознавая, что на карту поставлена судьба дела: он думал о всепроникающей способности этих разрядов. Глаза его неестественно расширились. В них была огромная усталость.
– Ох, как тебе надо отдохнуть, –
– Скорей в башню! – прервал Кедров. – В башню! Еще, может быть, не поздно.
Они бросили Универсон на площадке перед Главной Башней. Кедров гигантскими шагами взбежал к люку кессона. Он тяжело дышал и все поглядывал на часы.
…В башне их встретило подавленное молчание. Михаилу показалось, что Борак язвительно улыбается, но это было не так: Борак и не думал злорадствовать. Кедров подбежал к экрану Командного робота, впился взглядом в зеленые кривые. Электронный ток в Космотроне достиг максимума. Робот издал особый звенящий сигнал. Цыба молниеносно переключил башни аккумуляции на полную мощность.
– Бесполезно, – тихо прогудел Кедров, глядя на экран резонанса Биоробота. – Совпадения не будет…
Побледневшая Аура молча кивнула, не в силах говорить. Она лишь показала подошедшему Михаилу на экран. Две яркие кривые на нем – голубая, космотронная, и красная, Биоробота, – не слились. А они должны были слиться!
И только тогда все поняли, что произошло. Резонанса нет! Значит, последний, самый мощный потенциал тока не достиг максимума. Движение протонного луча в туннеле Космотрона ничтожно замедлилось. Но этого было достаточно: протоны вырвутся из Концевого Параболоида на микросекунду позже, чем их «собратья» на. Титане. Протоны не встретятся в поясе астероидов! Они пройдут мимо друг друга. Солнце не возгорится. Ничего не будет.
– Кривые совпали! – воскликнула вдруг Аура, в ее голосе был слабый отзвук надежды.
Кедров покачал головой:
– Они должны были сделать это секунду назад.
– Но почему?! – закричал Михаил и осекся. Он сам понял, почему: следы разбитых геонов проникли в туннель Космотрона, на исчезающе малую величину замедлили скорость протонов.
– Да, да… – глухо бормотал Кедров, глядя на него пустыми глазами, и медленно опускался на пол, чувствуя, как волна раскалывающей боли охватывает мозг.
Все, кто мог, оставили свои места, бросились поднимать его.
– Всеволод!.. дорогой, – умоляла Аура. – Что с тобой?..
Борак осторожно потряс его за плечо:
– Коллега… Ну, что ты?!. Никто не виноват. Флуктуация Солнца. Спонтанный взрыв. Кто мог предвидеть? – Но голос его дрожал, а взгляд был прикован к раструбу Космотрона. Тот почти скрылся в мерцании энергетических вихрей.
Вдруг космос прорезала ослепительно белая черта.
– Вырвался, – сказал Цыба упавшим голосом. То был протонный луч, способный превратить любую планету Системы в газовую туманность. С горящих равнин Меркурия поднялись невиданные смерчи, на ГАДЭМ обрушились пылевые тучи, металлический град, обломки скал.
– Выключите Космотрон! – умоляла Аура, бессознательно прижимая к груди голову Кедрова. – Остановите!
– А толку что? – мрачно сказал Цыба и потерянно махнул рукой. – Энергия вложена, протоны улетели…
Кедров медленно приходил в себя, шатаясь вставал на ноги. Все услышали его тяжелое, прерывистое дыхание.
– Что с тобой? Что?.. – испуганно спрашивала Аура, пытаясь расстегнуть на нем скафандр.
«Эх, дружище корифей… – с горечью думал Михаил. Его охватило отчаяние. – Неужели все рушится?».