И снова через фронт…

Василевич Иван Васильевич

— Вот.

— Не много, — сказал комэск, пробежав записку.

— Партизаны тоже ничего толком не успели объяснить. Сказали только — наш, разведчик. Как, раз минометы ударили по Мамаевке, пришлось поспешить…

— Горчаков… — перечитал фамилию на листке командир эскадрильи. — Живой? — спросил у санитара.

— Кажется… Без памяти, — ответил тот, пытаясь нащупать пульс у раненого.

— Давайте в машину! Осторожней…

Санитарная машина остановилась неподалеку от аэродрома у больших армейских палаток защитного цвета. В перевязочной эвакоприемника, пропахшей густым запахом медикаментов, две девушки-санитарки

готовили только что привезенного тяжело раненного разведчика к осмотру дежурным хирургом. Они сняли с него эсэсовский мундир, рубашку, стащили сапоги, срезали вместе со спекшимся бинтом и полотенцем бриджи.

В палатку вошла медсестра в застиранном халате с рыжими разводами.

— Сейчас укольчик сделаем, сразу будет легче, — ласково сказала она очнувшемуся раненому. — Потерпи, родненький, еще немножко.

После укола сестра положила шприц на поднос с инструментами и стала отдирать от раны на бедре присохший бинт из парашютного перкаля. Санитарки, увидев огромную зияющую рану с показавшейся в ней выщербленной костью, невольно отвернулись, не выдержали: раненый еле слышно простонал. У него не было сил даже выговорить слово.

Когда разведчик очнулся, в первую минуту он ничего не мог понять. Как и почему оказался в палатке? Кто эти незнакомые люди в белых халатах, суетившиеся около него? Обессилевший от большой потери крови, он лежал пластом. Потом почувствовал нестерпимую боль, но где болит, понять так и не мог. До его сознания медленно доходил смысл только что донесшихся слов медсестры:

— Ой, какая запущенная рана. Похоже на гангрену. Наверняка будут ампутировать.

Через некоторое время разведчика осмотрел хирург.

— Эк разворотило! Слепое ранение. Конечно же, слепое. Постойте-ка! Берцовая кость, по-видимому, не перебита… Вам, молодой человек, повезло, — произнес он мягким басом, увидев, что раненый приоткрыл глаза. — Вот только жаль — много крови потерял… И угодила она в нижнюю треть бедра, вырвала из кости небольшой осколок, но не перебила ее. Мякоти, правда, выхватила порядочно. Ну, ничего… Были бы кости целы…

Хирург внимательно осмотрел рану и, обращаясь к озадаченной медсестре, сказал:

— Надо полагать, голубушка, ампутация в данном случае преждевременна. Мы обязаны бороться за сохранение ноги. Понятно? А сейчас давайте-ка как следует обработаем рану, удалим все лишнее. А потом отправим раненого в Калугу, в эвакогоспиталь.

— Товарищи! Значит, я на Большой земле? — вяло и тихо произнес разведчик.

— Да, дорогой, успокойся. Скоро тебе будет полегче. Рану заштопаем, поправишься.

— А я чего только не передумал. Помню, партизаны хотели отправить меня на Большую землю. Самолетом. Помню, как укладывали в «люльку»… А потом очнулся — темно, тесно…

— Успокойся, голубчик. Тебе нужен полный покой. А за жизнь твою будем бороться. И ногу сохраним.

К полевому госпиталю время от времени подходили машины с красными крестами. На них привозили раненых.

Разведчику Овидию Горчакову требовалось длительное стационарное лечение. Его надо было немедленно эвакуировать. Он находился в тяжелом состоянии: потерял много крови, рана большая и запущенная.

На другой день, когда, окончательно придя в сознание, он открыл глаза, увидел рядом со своей койкой молоденькую черноволосую девушку в белой косынке.

— Где я?

— Вы в госпитале, в Калуге.

В госпиталь поступило

новое пополнение. Из вестибюля доносились вскрики, стоны, ругань, распоряжения дежурных врачей. Медсестра подала раненому лекарство и ушла туда, где принимали новых больных. Через несколько часов хлопоты, связанные с приемом пополнения, были закончены.

Все вошло в прежний размеренный ритм госпитальной жизни.

В калужском военном госпитале хирурги также сочли возможным ногу у Горчакова не ампутировать: гангрены нет, рентген показал, что берцовая кость не перебита.

После операции рана заживала медленно. Врачи забеспокоились: температура держалась высокой, сердцебиение было учащенным.

— Раненый чрезмерно возбудим и раздражителен, — жаловалась чернявая медсестра врачу во время обхода. — Ночь почти не спал. Как сомкнет глаза, начинает кричать. Видимо, кошмары снятся… Только полчаса назад заснул.

— Нервы сдали, ничего не поделаешь. Молод еще, а пережить, судя по всему, пришлось немало.

Санитарный эшелон с красными крестами на вагонах объехал по кружным путям Москву. Медсестра собрала у раненых письма, свернутые в треугольнички, и опустила их в почтовый ящик на подмосковном разъезде.

Горчаков лежал на верхней полке жесткого вагона, мягко вздрагивавшего на стыках рельсов и дробно выстукивавшего колесами. Временами, когда боль утихала, он выглядывал в окно, еще не веря, что ему удалось добраться до Большой земли. Его измученную душу переполняла небывалая светлая радость. Ведь совсем недавно он прощался с жизнью там, во вражеском тылу, истекал кровью… Не верил в возможность эвакуации из заблокированного Клетнянского леса, как не верят в чудо. Но чудо все-таки свершилось: вернулся живым из тыла врага.

Временами мысли уносили его то домой, в старый московский дом на Петровском бульваре, что сбегает двумя рядами разросшихся лип к Трубной площади, то в родную школу, то в райком комсомола.

…На пятый день Великой Отечественной войны Коминтерновский райком комсомола Москвы отправил добровольцев-комсомольцев на трудовой фронт под Рославль. В их числе оказался и Овидий Горчаков, шестнадцатилетний сероглазый юноша с густыми, зачесанными назад светло-русыми волосами.

Весь июль и половину августа 1941 года вместе с другими такими же ребятами, вчерашними старшеклассниками, рыл траншеи и эскарпы, хотя и не очень-то верил в необходимость своего труда: ему казалось, что в ближайшее время фашисты будут наголову разбиты и он, так и не приняв настоящего участия в войне, вновь достанет из книжного шкафа учебники английского языка, будет сдавать вступительные экзамены в институт иностранных языков или в университет. Ему еще не верилось в правдоподобность скупых сообщений газет и радио о том, что немецко-фашистские войска достигли берегов Днепра.

В октябре, после того как оккупанты вошли в Орел, Брянск, Вязьму, трудовой отряд московских комсомольцев был поспешно снят с окопов и возвращен в столицу. Усталый Овидий пешком добирался с Киевского вокзала на Петровский бульвар, в дом номер семнадцать, на углу Колобовского переулка. Здесь, на пятом этаже в пятьдесят третьей квартире жила его семья. Но не удалось ему удивить мать и сестер ни своим загаром, ни мускулами. Квартира оказалась запертой и опечатанной. В домоуправлении сообщили, что мать и младшая сестра эвакуированы под Казань.