И ночи нет конца
Шрифт:
— Нет, — ответил я, морща лоб. — Не припомню. Конечно, имя это было мне знакомо, как и ее фотография, которую я раз десять видел на страницах самых популярных ежедневных газет. О ней, как и о многих других светских бездельниках, сплетничали досужие репортеры, излюбленными персонажами которых были представители так называемого светского общества, развивающие бурную и совершенно никчемную деятельность — источник неиссякаемого интереса для миллионов читателей. Насколько я помню, миссис Дансби-Грегг особенно отличалась в области благотворительности, хотя
— В конце концов, это и неудивительно, — приторно улыбнулась она. — Вам так редко доводится бывать в приличном обществе, не так ли? — Посмотрев ни девушку со сломанной ключицей, светская львица произнесла:
— А это Флеминг.
— Флеминг? — Удивление, написанное на моем лице, на сей раз было подлинным. — Вы имеете в виду Елену?
— Флеминг. Моя собственная горничная.
— Ваша собственная горничная… — раздельно произнес я, чувствуя, как во мне вскипает негодование. — И вы не захотели помочь, когда я делал ей перевязку?
— Мисс Легард первой вызвалась ассистировать вам, — холодно заметила аристократка. — Зачем же было мне вмешиваться?
— Совершенно верно, миссис Дансби-Грегг, — одобрительно произнес Джонни Зейгеро. И, посмотрев на нее внимательно, добавил:
— А то могли бы и руки испачкать.
На изысканном, тщательно размалеванном фасаде впервые появилась трещина. Покраснев, миссис Дансби-Грегг не нашлась, что ответить. Люди наподобие Джонни Зейгеро и на пушечный выстрел не приближались к кругу состоятельных лиц, в котором вращалась леди. Поэтому она не знала, как с ними разговаривать.
— Выходит, осталось еще два человека, — поспешил я вмешаться. Рослый «полковник» с багровым лицом и белой шевелюрой сидел около худенького взъерошенного еврейчика, выглядевшего нелепо рядом с грузным соседом.
— Теодор Малер, — негромко проговорил еврейчик. Я подождал, но он ничего не прибавил. Весьма общительная личность, нечего сказать.
— Брустер, — объявил толстяк. Потом сделал многозначительную паузу. Сенатор Хофман Врустер. Рад, если смогу быть как-то полезен, доктор Мейсон.
— Благодарю вас, сенатор. Во всяком случае, вас-то я знаю. — И действительно, благодаря его удивительному умению рекламировать себя половина населения западного мира знала этого не стеснявшегося в выражениях сенатора, уроженца юго-запада, отличавшегося антикоммунистическими и чуть ли не изоляционистскими взглядами. — Совершаете поездку по европейским странам?
— Можно сказать и так. — Сенатор обладал способностью придавать даже пустяковым замечаниям государственный смысл. — В качестве председателя одной из финансовых комиссий осуществляю, так сказать, сбор необходимой информации.
— Насколько я могу понять, супруга и секретариат отправились раньше вас, как и подобает простым смертным, на пароходе, — с кротким видом заметил Зейгеро и, покачав головой, добавил:
— Ну и шум подняли парни из комиссии конгресса по поводу средств, расходуемых американскими сенаторами на зарубежные поездки.
— Ваши
— Наверно, вы правы, — извиняющимся тоном сказал Зейгеро. — Не хотел вас обидеть. Прошу прощения, сенатор, — искренне произнес он.
«Ну и компания подобралась!» — подумал я в отчаянии. Только их мне и недоставало здесь, в самом центре Гренландского плоскогорья. Управляющий тракторной компанией; звезда эстрады; проповедник; острый на язык, хотя и образованный, боксер со своим чудаковатым менеджером; светская львица с немецкой горничной; сенатор; неразговорчивый еврей; смахивающая на истеричку стюардесса. И, вдобавок, тяжелораненый пилот, который в любую минуту может отдать концы. Но ничего не поделаешь. Раз уж они навязались на мою голову, буду лезть из кожи вон, лишь бы доставить этих людей в безопасное место.
Однако сложность задачи ужаснула меня. С чего начинать? У пассажиров нет арктической одежды, способной защитить их от пронизывающего насквозь ветра и лютого холода. Нет ни опыта, ни навыков передвижения в условиях Арктики.
Никто из них, за исключением двух-трех человек, не обладает достаточной выносливостью и силой, необходимыми для того, чтобы выжить в условиях Гренландского ледового щита. У меня голова шла кругом от всех этих мыслей.
Зато словоохотливости наших гостей можно было позавидовать. Помимо того, что коньяк согревает, он, увы, обладает еще и побочным эффектом: развязывает языки. К глубокому моему сожалению, меня засыпали вопросами, полагая, будто я в состоянии на них ответить.
Точнее сказать, вопросов было всего с полдюжины, но задавались они в сотне вариаций. Как могло произойти, чтобы пилот отклонился на столько сотен миль от курса? Уж не вышли ли из строя компасы? А может, командир корабля умом тронулся? Но ведь в таком случае его заместитель и второй пилот наверняка бы заметили, что дело нечисто? Возможно, рация была повреждена? В тот день, когда они вылетели из Гандера, стоял собачий холод. Не прихватило ли морозом закрылки или рулевые тяги, отчего авиалайнер и сбился с пути? Но если так, то почему никто не предупредил их заранее о возможной катастрофе?
Я постарался ответить на все вопросы, но суть моих ответов сводилась к тому, что я знаю не больше их самих.
— Но ведь вы утверждали, будто кое-что известно вам лучше, чем нам, заявил Корадзини, впившись в меня взглядом. — Что вы имели в виду, доктор Мейсон?
— Что? Ах да, вспомнил. — В действительности я ничего и не забывал, просто, поразмыслив, решил не делиться своими соображениями. — Вряд ли был смысл говорить вам, будто я что-то знаю, мистер Корадзини. Да и откуда мне могло быть что-то известно, меня же в самолете не было. Просто хочу высказать кое-какие свои предположения. Они основаны на научных исследованиях, проведенных здесь и на других станциях, установленных в Гренландии в соответствии с программой Международного геофизического года.