i e8c15ecf50a4a624
Шрифт:
Коренная идея прежней аграрной политики состояла в сохранении и укреплении общины; указ 9 ноября исходил из необходимости ее повсеместного и форсированного разрушения. «Виновником» здесь оказалось крестьянство, которое во время революции выдвинуло требование конфискации помещичьих земель и национализации всей земли. До этого самодержавие рассматривало крестьянство как консервативную силу, как свою массовую социальную опору.
Не следует думать, что это была иллюзия, простое заблуждение. Иллюзия не могла бы продержаться почти полвека, начиная от реформы 1861 г. Заблуждением нельзя объяснить то исключительное упорство, с которым господствующий класс оберегал общину. Достаточно сослаться на авторитетное в данном вопросе свидетельство Витте, который руководил особым
после того, как оно пришло к выводу, что «надо постараться водворить личную собственность». И вслед за этим «последовали манифесты..., повелевающие не трогать ни в каком случае земельное общинное владение» [112].
В пореформенный период крестьянство в целом действительно являлось массовой социальной опорой самодержавия. В. И. Ленин неоднократно подчеркивал этот факт. Когда он, характеризуя бонапартизм, говорил о нем как о лавировании монархии, «потерявшей свою старую, патриархальную или феодальную, простую и сплошную, опору» [113], он разумел под таковой крестьянство.
На первый взгляд это утверждение противоречит нашему представлению о революционной природе крестьянства, ленинскому тезису о крестьянстве как главном союзнике пролетариата в демократической революции, его же положению о борьбе двух тенденций в решении аграрного вопроса, которая завязалась еще накануне реформы 1861 г.: прусской, помещичьей, и'крестьянской, революционно-демократической. На самом деле противоречия здесь нет, вернее, это было противоречием реальной действительности. Экономическая неразвитость крестьянского хозяйства, его полунатуральный характер являлись той объективной основой, на которой покоились политическая отсталость крестьянства, его темнота, сословная замкнутость, прочные и длительные царистские иллюзии. С развитием капитализма эта объективная основа размывалась, но это был долгий, мучительный процесс: рост крестьянской революционности, хотя и неуклонный, шел сперва очень медленно и неравномерно. Таким образом, крестьянство служило опорой царизму в том смысле, что оно было еще недостаточно революционно, что полуфеодальная его природа преобладала еще над фермерской.
На вопрос, насколько далеко зашел процесс разрушения патриархально-крестьянской опоры царизма, насколько изменилось настроение крестьянства, могла дать и дала ответ только революция. Но даже в начале революции 1905—1907 гг. крестьянство еще было полно царистских и конституционных иллюзий, с которыми оно расставалось очень трудно и медленно. В. И. Ленин отмечал, что Струве выдвигал в начале революции, в качестве смелого для того времени утверждения, идею о том, что «мужик» подымется до уровня кадета5. Царизм же был уверен, что ему удастся использовать «мужика» как контрреволюционную силу.
Именно этим объясняются два крупных и связанных между собой маневра царизма в отношении крестьян, которые он предпринял в 1905 г. и которые выглядят совершенной нелепостью с точки зрения его интересов, если не знать этих расчетов.
Первым таким маневром был проект закона о «принудительном отчуждении» части помещичьих земель, разработанный главноуправляющим ведомства землеустройства и земледелия Н. Н. Кутлером. Не кадеты, а кабинет Витте первым выдвинул программу «принудительного отчуждения». Кадеты лишь наследовали ее, когда правительство от нее отказалось. Сам Кутлер после, отставки стал одним из видных кадетских деятелей, признанным авторитетом кадетской партии по аграрному вопросу.
Н. Н. Кутлер отнюдь не был одиноким чудаком. Он отражал настроения весьма влиятельных групп класса кре- постников-помещиков. После октябрьско-декабрьских событий знаменитый Тренов и не менее знаменитый адмирал Дубасов настаивали на необходимости как можно скорее провести в жизнь «принудительное отчуждение». «Я сам помещик,— говорил Трепов,— и буду весьма рад отдать даром половину моей земли, будучи убежден, что только при этом условии я сохраню
Основная причина, заставившая дворянство отвергнуть проект Кутлера, коренилась не в самом проекте, а в революционности крестьянства. Главный довод всех дворянских записок на имя царя сводился к мысли, что «принудительное отчуждение» не остановит крестьян, а приведет к полной ликвидации помещичьего землевладения рево-
люцйойным путем. В одной из таких записок, на которой стояла помета царя: «Это умная записка», говорилось: «...Ясно, что если и возможно ожидать прекращения аграрных беспорядков в сельских местностях от дополнительного наделения крестьян, то лишь после раздела всех частновладельческих земель между крестьянством, т. е. после исчезновения самого объекта, на который направлены эти беспорядки» [116]. Во всеподданнейшем докладе Витте основное возражение министров — противников кутлеровского законопроекта сформулировал следующим образом: «Указывалось, что никакие частные мероприятия по передаче крестьянам частновладельческих земель не приведут к успокоению их, так как они всегда будут стремиться, ободренные к тому в своих вожделениях, к полному захвату всей земельной собственности» [117].
Опыт I и II Дум полностью подтвердил всю обоснованность опасений крепостников-помещиков. Кадеты, играя в этих Думах роль «центра», пытались повести за собой трудовиков на базе своей аграрной программы. Выступления и аграрные проекты трудовиков полностью развеяли кадетские надежды на возможность примирить крестьян с помещиками. «Крестьянская демократия,— писал В. И. Ленин,— не оправдала надежд. Она показала,— в I Государственной думе еще яснее, пожалуй, чем в 1905 году,— что она с 1861 года стала сознательной. При таком крестьянстве кутлеровско-кадетский проект стал бессмыслицей: крестьяне не только» не дали бы себя надуть по-старому, но использовали бы даже кадетские местные земельные комиссии для организации нового натиска... Гражданская война переросла либерально-чиновническое прожектерство. Классовая борьба бросила прочь мечтания о „социальном миреи и поставила вопрос ребром, „либо по-столыпински, либо по-трудовицки“» [118].
Такова была судьба первого маневра.
Второй маневр нашел выражение в избирательном законе 11 декабря 1905 г. Главнейший недостаток закона И декабря, писал позднее Витте, это «его, если так можно выразиться, крестьяский характер. Тогда было признано,
Ято Держава может положиться только на крестьянство, которое по традиции верно самодержавию.
Царь и народ!..
Поэтому такие архиконсерваторы, как Победоносцев, Лобко и прочие, все настаивали на преимуществах в выборном законе крестьянству» и. О том же писал товарищ министра при Столыпине, автор обоих избирательных законов С. Е. Крыжановский [119][120].
Докладчик особой комиссии Государственного совета по указу 9 ноября П. Ф. Красовский говорил: «долгое время считалось, что община есть оплот охранительных начал... Такая идеализация общинных порядков... господствовала в наших правительственных сферах и Ъ обществе до самого последнего времени. Под влиянием этого розового воззрения на общинный строй были составлены декабрьские правила о выборах в Государственную Думу» [121].
В. И. Ленин не раз подчеркивал, что до конца 1905 г. и власть и помещики рассчитывали на консервативность крестьян. На Петергофском совещании 19—26 июля 1905 г., подготовившем булыгинскую Думу, писал он, «столпы будущего Совета объединенного дворянства, А. А. Бобринский, Нарышкин и т. д., были за то, чтобы в Думе дать преобладание крестьянами [122].