И аз воздам

Попова Надежда Александровна

— Я не знаю, — устало отозвалась Нессель. — Не смогла увидеть, не успела; и не думаю, что сумела бы. Это… Представь себе трактир вроде того, в котором ты встречался с людьми из местных головорезов. Ты знаешь и слышишь, что внутри собрались явно не добропорядочные горожане, но не можешь сказать, кто именно там сидит, как они выглядят, сколько их, о чем говорят — для этого надо войти, осмотреться и послушать, но если ты сделаешь это, тебе не поздоровится.

— Можно же подслушать?

— Можно, — кивнула ведьма, — но для этого нужна особенная сноровка: потому что кто-то из тех, кто внутри, смотрит в окна и следит за входом, готовый отшить чужаков. Я не смогу рассмотреть то, что увидела, более подробно: меня заметят, и я…

— Можешь

погибнуть? — договорил Курт, когда она запнулась; Нессель кивнула, и он вздохнул: — Стало быть, пробовать и не стоит. Будем считать то, что тебе удалось увидеть, чем-то вроде свидетельских показаний и пытаться раскручивать этот клубок, как в любом другом деле — сопоставлением данных и улик; хотя должен признать, что не представляю, как: ни с чем подобным мне прежде дела иметь не приводилось…

— Я больше ничем помочь не могу, — чуть виновато произнесла Нессель. — Я и умею мало, и знаю того меньше, никаких книг не читала и ни с чем подобным прежде тоже не сталкивалась…

— Ты и так сделала много, — возразил он твердо. — Даже при всей туманности полученной информации я уже знаю куда больше, чем знал полчаса назад. И главное, как я посмотрю, ты не расплатилась за это так жестоко, как в прошлый раз… Ты ведь в порядке?

— Напугана, — честно призналась Нессель. — И устала. Но я в порядке.

— Хорошо… Зараза, — выдохнул Курт тоскливо, яростно потирая ладонями глаза и вновь ощущая исподволь подступающую боль над переносицей. — Как никогда прежде жалею о том, что этого зануды Бруно нет рядом…

— Твой духовник разбирается в этом?

— Бруно — книжная крыса, — криво усмехнулся Курт. — Он и прежде упражнениям на плацу предпочитал сидение в архивах и библиотеках, а когда занял нынешнее место — вовсе там поселился. Я, разумеется, тоже пытался обогащаться знанием не только о том, как правильно ломать и рубить шеи, однако до него мне далеко; мои познания по большей части получены на самой службе, а потому не слишком обширны. Не уверен, что и он нашел бы верный ответ тотчас же, но — как знать, быть может, подал бы пару дельных мыслей…

— Одно ты теперь знаешь точно: малефиция в городе есть. И смерть вашего служителя — не попытка нечистоплотных инквизиторов избавиться от того, кто раскрыл их жульничество с приговорами. И может, впрямь все эти приговоры — справедливы?

— Primo — вовсе не обязательно Официум ни при чем. Служители даже самого попечительского отделения, состоящие в сговоре с малефиками, уже были раскрыты однажды. Secundo — меня все-таки смущает столь немалое число умирающих со словами «я невиновен». Поверь мне, такое происходит нечасто.

— Вы не казните невинных? — тихо и осторожно спросила Нессель, внезапно помрачнев, будто лишь теперь вспомнив, с кем говорит; он качнул головой:

— Не так задаешь вопрос, Готтер.

— Почему? — насупилась ведьма. — Потому что на него неприятно отвечать?

— Потому что откуда я знаю? — отозвался он со вздохом. — Если ты спросишь, были ли в моей службе случаи ошибок — отвечу: нет.

— Нет? Вот так убежденно?

— Твое дело, верить ли мне, — передернул плечами Курт. — Но за себя я могу говорить с уверенностью. У меня до сих пор оплошностей не было; и если тебе станет от этого легче — сознаюсь, что именно это меня пугает всего более: это означает, что ошибка все еще возможна в будущем. И так как я набрался уже достаточно опыта для того, чтобы не обмануться в малом, это означает, что моя вероятная ошибка будет серьезной, тяжелой, а ее последствия — страшными. Я могу сказать, что знаю нескольких сослуживцев-следователей, за чью чистоту могу поручиться. Могу сказать, что Конгрегация в целом полагает немалые силы на то, чтобы не совершать прошлых грехов, однако хотя бы и исходя из суждения о вероятностях — нельзя не допустить того, что ошибки бывали, однако явно не столь частые, как прежде. И главное —

именно ошибки, редкие случаи, когда силы человеческого разума недоставало для того, чтобы совладать с обстоятельствами. Преступная небрежность, преднамеренное вредительство, спланированное злодеяние — все это, поверь мне, неплохо пресекается и на местах, и ребятами из попечительского отделения: та самая дотошность и подозрительность, из-за коей их не выносит наш брат следователь, портит жизнь нам, но отлично работает на дело. Подводя итог, скажу так: да, я понимаю, что от ошибок не убережен никто, но столько ошибок в одном городе и за столь короткий срок — это перебор. А в то, что такое количество народу станет перед смертью кричать о своей невиновности в глупой надежде на спасение или из желания напакостить напоследок — я не верю; один-два — может быть, но не дюжина человек ни в коем разе.

— Почему?

— Statistica, — вздохнул Курт и, встретив непонимающий взгляд, пояснил: — Опыт. Факты. Это не невероятно, но крайне странно.

— То есть, — медленно проговорила Нессель, — ты все же думаешь, что здешние служители убивали невиновных?

— А теперь, любительница задавать неудобные вопросы, задай еще один, — многозначительно отозвался Курт. — Если это так, почему горожане молчат? Никакого ропота, никаких слухов, никаких бунтов или попыток оспорить принятые решения, апелляций к епископу или магистрату, никаких страшных историй об инквизиторских зверствах… Тишина. Все всем довольны. Почему?

— И почему?

— Ни малейшего представления, — вздохнул Курт хмуро. — Но вопрос есть, а ответа на него нет. То, что ты увидела сегодня, могло бы быть ответом, если бы мы знали, что это такое… Если допустить, что в Бамберге присутствует некий артефакт, при помощи какого-то чародея или группы малефиков подавляющий любые попытки разумного осмысления окружающего мира — мы с тобою тоже уже ощутили бы его воздействие.

— А мы заметили бы, что ощущаем его? То есть… Я хочу сказать, мы тогда, наверное, полагали бы, что живем, как прежде, что думаем так, как всегда, и не заметили бы разницы.

— Так разницы и нет. Как мы оба явились в этот город с определенными подозрениями — так с ними и остались (и даже в них укрепились), а гипотетический артефакт, судя по происходящему, должен был бы подавить в нас любую мысль, ставящую под сомнение авторитет Официума. Но то, что тебе удалось увидеть сегодня, должно быть как-то связано с этим всеобщим благодушием — больно уж наглядно это нечто обрисовывает ситуацию. Вот только что это может быть?

— Прости, я не знаю, — уныло повторила Нессель. — Единственное, что я могу сказать — это нечто, у него есть центр. Не тот, который видно, не Всадник. Где он — я не знаю, не смогла его увидеть. Что он такое — вещь, человеческая воля или нечеловеческая — не знаю тоже. Чего он хочет, что он такое — тоже не скажу. Но он есть.

— Центр… — повторил Курт задумчиво. — Стало быть, его и надо искать. Кем или чем бы он ни был… Ты как? Согрелась, пришла в себя?

— Вполне, — кивнула Нессель и неловким кивком указала на пол: — Подай, пожалуйста, платье. И есть хочется смертельно. Устала… Нам ведь не надо сегодня еще куда-то идти?

— Я бы заглянул к Нойердорфу, — ответил Курт, поднявшись, прошагал к брошенной одежде ведьмы, подобрал и, встряхнув, протянул ей. — Однако, быть может, даже и к лучшему, если я поговорю с ним завтра. Если он в чем-то замешан — пусть насочиняет побольше вранья, проще будет раскрыть: для того, чтобы сочинить что-то правдоподобное, времени все равно будет слишком мало, а придумывая все новые и новые подробности, он запутается сам в себе. Если же Официум ни при чем — пусть местные служители хорошенько пошевелят мозгами и ногами и заготовят для меня побольше информации: меньше придется бегать самому. А поужинать — мысль неплохая. И, пожалуй, затребую-ка я от хозяина еще одну бадью, пока не стал хряком-оборотнем с таким-то распорядком.