i 64277089602d207c
Шрифт:
Желудок громко квакнул, требуя нормальной пищи, а не одной только воды, пусть и очень питательной, и я взялся за изрядно помятые за время всех моих полётов и стуканий о твёрдые поверхности продукты.
Чем быстрее исчезала пища в моей внутренней бездне, проваливаясь туда абсолютно без каких-либо сопутствующих вкусовых ощущений, тем сил становилось больше. они прибывали буквально с каждым проглоченным кусочком, заставляя измотанный организм восстанавливаться. Жутко зазудели руки, грудная клетка, живот. Я задрал майку, не отрываясь от жевания мяса, и чуть не подавился: кожа покрылась россыпью волдырей, они
Некоторое время спустя из еды остались только маленький кусочек мяса да наименее битое яблоко; всё остальное оперативно упаковалось в желудок. Пошатываясь, я поднялся на ноги. Рюкзак пока оставим, и без него качает будь здоров. Я осторожно поднял Скола и укрепил его в поясном карабине; бархатистая, тёплая поверхность слегка пощипывала пальцы статикой.
Забавно... Интересно, что Скол усвоил и как это выразится? Превратится в сухопутного электрического угря? Шокер средней дистанции? Карманную ГЭС? Пушку Тесла?
Впрочем, к чему гадать? Очнётся, сам покажет.
А вот мне предстоит минимум два серьёзных действия: провести ритуал Колеса погибшим и вырубить Стабилизатор.
Да, боги кицурэ мертвы, но Сила, проводниками которой они были в этом мире, никуда не делась. И есть то, что волей-неволей принял на себя, оказавшись в теле Кайны — Долг. Я последний представитель своего рода в Эрдигайле, по крайней мере до тех пор, пока не найду способ извлечь родичей из лакуны, а потому, как сказал кто-то, по ходу дела, шибко умный: «Я сам похороню своих мёртвых».
Спустя несколько часов, проведённых в состоянии полутранса — только таким образом смог достучаться до нужного раздела памяти Лисёнки, — я расположил кости кицурэ аккуратной пирамидкой посреди самой широкой части помещения. Под ними, прямо в полу, лапой Зверя вычертил погребальные знаки. Довольно сложный геометрически рисунок получился, и, что удивительно, действующий. От каждого символа, от каждой черты и линии тянуло ощутимой сдерживаемой Силой.
Четыре знака-ключа по углам фигуры, предназначенные для старых богов: Къерду, богу новых путей, Винталле, богине рождения и смерти, Гросту, богу-проводнику по Колесу, и Дзердрра, богу священной памяти. На сложные знаки полагалось бы возложить соотвествующие жертвы, но сил у меня явно не хватит на то, чтобы подняться наверх. Да и боги нетребовательные, по сути.
Къерду — несколько капель воды из фляжки, ведь вода всегда пробъёт себе новый путь, если старый закрыт. Гросту — последнюю иглу на нитке; я ещё помнил, как из этой нехитрой приблуды можно сделать неплохой компас. Винталле — яблоко, умирающий плод, несущий в себе семена новой жизни. Я долго пытался сообразить, что же можно поднести Дзердрра... Свиток с рунами — не то, инженерный дроид — мимо... А потом пришло озарение и я, располосовав ладонь, плеснул
Может, я ошибся в чём-то, но тут уже остаётся надеяться только на то, что память Кайны не подвела, и их боги действительно нетребовательны.
Странно, но подпитываться от энергосферы совсем не пришлось, рана сама по себе затянулась с просто дикой скоростью. Короста высохшей крови буквально на глазах потрескалась и осыпалась тёмно-красной пылью, оставив после себя чистую, гладкую кожу без какого бы то ни было следа недавнего пореза.
Что ж, все приготовления закончены. Я разбудил саламандр и ящерки, как по команде, разбежались по ключевым знакам ритуального рисунка. Я окинул взглядом получившийся курган... Тоскливое, грустное зрелище. Выбеленные временем кости, позвонки, черепа, рёбра... В отличие от человеческих — почему-то не пожелтевшие. Время пощадило? Или атмосфера? Или иной органический состав? Впрочем, не моё это дело.
Я распустил волосы, как того требовала традиция. У каких-то народов нужно было заплетать волосы определённым образом, у каких-то — менять одежду на соответствующую случаю, а у кицурэ — только свободные волосы, как аллегория Изначального огня, не скованного никакими ограничениями. Память Кайны поднялась из глубин, заполнив меня всего, и мир растворился за границами помещения.
Тоскливая песня-танец робко, неумело зазвучала под сводами яруса, в горле першило, но это всё неважно, и натруженные связки — на потом. Плавные движения танца, набирающие скорость; голос, на удивление мелодичный, набирающий силу; струящиеся со всех сторон к костяному кургану ручейки Сил.
Танец, ставший песней, песня, ставшая танцем, и то, и другое, ставшее жизнью, и жизнь, вечным круговоротом, Колесом стоящая над миром. Я-Кайна пел, менялась интонация, менялся рисунок движений, вплетающий свою собственную песню Жизни, Смерти и Надежды в ткань мироздания.
В какой-то момент отстранённо заметил, как волосы обратились в ярко-рыжее пламя, заполнили всё помещение, выжгли все тени ровным светом. И знаки-ключи проросли вверх столбами Силы, и нездешний, лучисто-золотой огонь, проходя сквозь саламандр, укрыл под собой останки десятков кицурэ...
Укрыл, чтобы мгновением позже, с последним звуком песни, взвившейся, заполнившей собой всё свободное пространство, с последним движением танца опасть, оставив после себя горстку пепла. Нездешний ветер засвистел, запел на гранях Стабилизатора, подхватил пепел и унёс прочь из этого мира.
Там, где несколько минут назад лежали кости, остался только тонкий полупрозрачный браслет.
Огонь угас, и волосы вновь стали волосами.
Саламандры, перетекая из формы в форму, вернулись обратно.
А затем... Затем откуда-то из Непознаваемого, запредельного выглянул кто-то огромный, непостижимый, одобрительно посмотрел на меня и вернулся обратно.
Что ж, хоть что-то полезное я успел сделать за свою короткую жизнь.
Устало вздохнув, я пошёл за рюкзаком — задание отключить Стабилизатор ещё никто не отменял.
Добравшись до вместилища своих нехитрых сокровищ, более известного как рюкзак, я завалился отдыхать.
Накатила апатия.
Двигаться не хотелось вообще никак, да и время терпит. Даже до браслета не дошёл.