Хюльдра
Шрифт:
– Нас пустят с самолет с мотоциклом? – спросил Вася, с надеждой глядя на мать.
– Пусть только попробуют не пустить, - весело сказала Анфиса, обнимая Алису на прощание.
Они скрылись за углом. Алиса смотрела им вслед: Анфиса позволила Васе сесть на мотоцикл и поехать по тротуару. К счастью, прохожих в этот час на Dronningens gate было мало, и Заваркин-младший успевал объезжать их. Алиса смотрела им вслед, пока они не свернули на улицу Карла Юхана и не скрылись из виду.
Алиса взглянула наверх. Васи на балконе не было.
Лаврович
В кресле у камина сидел бритый наголо мужчина в кожанке и прихлебывал виски. В руках он держал исписанные листы, скрепленные большой клипсой для бумаг. Другие, видимо, уже не нужные страницы валялись у его ног. Другие, скомканные, были отброшены к камину.
– Я давно жду тебя, - сказал мужчина, поднимая на Лавровича свои черные мертвые глаза, - после того как старая грымза с пацаненком уехала, тут стало намного спокойнее. Нам с тобой будет, о чем поболтать…
Лаврович робко прошел к камину и нерешительно остановился у кресла напротив Черноглазого.
– Чего застыл? – насмешливо спросил тот и протянул Лавровичу свой стакан с виски, - присаживайся. Ты здесь надолго…
Глава двенадцатая. 2019 год. Эликсир 26.
– Спаси мою мать, - потребовал маленький Вася Заваркин-младший. Он был упрям, как его мать.
Анфиса Заваркина второй год лежала в коме: пять ножевых ранений в живот надолго оставили ее мозг без кислорода - врачи считали чудом, что она выжила. Если, конечно, сделать допущение и назвать жизнью растительное существование на больничной койке с трубкой в горле.
О том, что Анфиса технически жива и исправно служит подгнивающим контейнером собственному мертвому мозгу, Заваркины никому не говорили, объявив ее мертвой. Никому не хотелось, чтобы какие-нибудь паломники из города Б, которые непременно потянулись бы к постели умирающей, столкнулись бы в больничном коридоре с ее вполне живым «братом-тире-мужем».
Маленький Вася за последние полтора года не сказал своему отцу и сотни слов. Он задерживался после школы, болтался с дружками по вечерам, курил в подворотнях. Вася-старший приглядывал за ним одним глазом и принципиально не вмешивался в его жизнь.
Лишь когда Заваркин-старший объявил о своем решении отключить еле живую жену от аппарата, Вася взорвался.
– Это ты ее убил, - злобно сказал он своему отцу, сжимая кулаки.
Надо сказать, что от Анфисы, вдобавок к высокому росту и тонкой кости, Вася унаследовал достойное восхищения бесстрашие и хладнокровие. Алиса, которая была свидетелем этой сцены, невольно удивилась тому, как похож он был в тот момент на свою мать. Он боролся за нее с таким пылом, с каким она когда-то защищала его.
Василий-старший
– Это ее решение, - сообщил он, спокойно глядя сыну в глаза. Алиса чувствовала, что за видимым спокойствием у него внутри клокочет лава. – Этого хотела твоя мать. Всю свою жизнь, после самого первого попадания в больницу, она просила меня отключить ее сразу, как только врачи опустят руки…
Врачи отказались от Анфисы давным-давно, вынеся неутешительный вердикт: мозг Анфисы Заваркиной мертв. Энцефалограмма не показывала никакой активности.
– Перерезал бы ты ей тогда еще и сонную артерию и дело с концом, - Вася-младший сделал шаг навстречу отцу.
– Полегче, - буркнул тот, глядя на сына исподлобья.
Заваркин-старший перевез Анфису в Осло. Никто не был в восторге от этого решения: и Алиса, и ее племянник точно знали, что Ася этого не одобрила бы – она ненавидела Норвегию. Однако, они оба признавали, что переезд – необходимость. В больницу в Блэкхите Анфису доставили четыре выпускника школы Святого Иосаафа, от которых и надо было ее, по мнению Заваркина-старшего, немедленно укрыть. Алиса знала, что причина – ревность: среди ее спасителей был молоденький любовник ее молоденький любовник Егор.
Василий вызвонил свою сестру с севера, где они семья Йоргесен проводила каникулы, фотографируя северные сияния и накапливая материал для персональной выставки Бьорна в Америке. Брат сообщил Алисе о своем решении отключить жизнеобеспечение и попросил приехать попрощаться. Алиса его поддержала: она видела, насколько мужчинам Заваркиным тяжело видеть Анфису в таком состоянии.
Но маленький Вася, оказывается, не желал сдаваться. Он зазвал ее для серьезного разговора в знакомую и родную, но уже давно нежилую квартиру-студию на Dronningens gate 15.
– Спаси мою мать, - это было первое, что он сказал, едва она ступила на порог. Он сидел за стойкой, собранный и напряженный четырнадцатилетний мальчик, который был не готов отпустить любимого человека. Он пер на Алису с такой энергией, что она сперва не поняла, куда он клонит и чего именно хочет от нее добиться.
– Ты же хюльдра! – нетерпеливо пояснил он, - ты можешь исцелять.
Алисино сердце разрывалось от жалости: он был в отчаянии и готов был цепляться за что угодно, даже за сказку. Самое страшное: она не могла придумать, что ему сказать, чем отвлечь его от этой бредовой мысли о волшебном исцелении.
– Перестань, - поморщился Вася, - перестань делать вид, что не веришь.
– Вася… - начала Алиса, приблизившись к нему.
– Сядь, - велел он ей, кивнул на стул за барной стойкой, - поговорим.
Алиса послушно села, и невольно поддалась приступу ностальгии. Казалось, еще совсем недавно, она привезла фото пятилетнего Васи, чтобы образумить его не в меру пугливого папашу, и вот уже сам Вася, совсем взрослый, сидит за этой стойкой, за которой они когда-то прихлебывали аквавит, и строит план по спасению жизни своей матери, великой и ужасной Анфисы Заваркиной.