Хулиганка для нага
Шрифт:
«Скорая. Должна быть скорая. Или хотя бы администратор с бутылкой воды и фельдшерским взглядом...»
Сколько я так пролежала, без понятия. В отключке время ведёт себя неприлично, а потом вдруг звук. Вернее, его полное, оглушающее отсутствие. Тишина. Не цирковая, не звенящая после аплодисментов. Гробовая. Та, что бьёт по барабанным перепонкам изнутри. Потом запах. Он просочился сквозь кашель и вкус воды. Что-то чужое, древнее и тяжёлое. Сырой камень, воск ладана, прожигающий ноздри озон после бури.
«Где я? В каком-то... холле? Музее?»
Я всё-таки открыла глаза. Свет
Оно было слишком прекрасным, чтобы быть человеческим. И слишком странным. Белые, как первый иней, волосы падали идеальной чёлкой на лоб. Из-под неё на меня смотрели голубые глаза с вертикальными зрачками.
«Сотрясение. Галлюцинация, — торжественно объявил мой перегруженный мозг. — Красивая, фэнтезийная, с идеальной чёлкой. Зачёт. Теперь можно и в обморок.»
Лицо склонилось ближе. Я почувствовала его дыхание на своей коже прежде, чем осознала сам факт. И вместе с ним пришёл запах холодного металла, озона и чего-то древесного, горького.
Взгляд незнакомца скользил по моему лицу: задержался на каплях воды на ресницах, на мокрых розовых волосах, выбившихся из тугого пучка и прилипших ко лбу и скулам. Потом его пальцы: длинные, изящные, с бледной, почти прозрачной кожей и чуть заострёнными ногтями коснулись моей щеки. Я замерла, как кролик перед удавом. Ирония судьбы заключалась в том, что метафора в тот миг перестала быть метафорой. Прикосновение было ледяным. Не прохладным, а именно ледяным. Я дёрнулась, мышечный спазм против неожиданности.
— Эй, холодно! — выдохнула я сиплым голосом.
Но «галлюцинация» не отвечала. Она меня изучала. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул ниже, к моим плечам, обтянутым мокрым, блестящим от воды материалом купальника, и... дальше, к линии талии, к бёдрам, к...
Его брови, тонкие и светлые, чуть приподнялись. Он медленно, как во сне, перевёл взгляд с моей талии на ноги. И на его безупречном лице застыло выражение чистого, незамутнённого непонимания.
— Два... отдельных стержня? Для опоры? — прошептал он с ужасом. — Но они... гнутся. Слишком много сочленений. Как это... удерживает равновесие?
«Стержни? — пронеслось у меня в голове, застрявшей между паникой и истерикой. — Он что про ноги что ли?!»
Его рука, до этого касавшаяся лишь моей шеи и лица, потянулась вниз. Ледяные пальцы обхватили лодыжку. Я ахнула от шока. Это было невыносимо интимно, унизительно и абсолютно нечеловечно.
— Отпусти! — взвизгнула я, дергая ногой.
Но он не отпустил. Его пальцы лишь сильнее сомкнулись, удерживая меня с невозмутимой, пугающей силой, против которой мои рывки были смешны. Он поднял мою ногу, будто осматривал диковинный артефакт. Повертел, оценил, потрогал. Мне оставалось только лежать на холодном камне и чувствовать себя самой нелепо. Его большой палец надавил на подошву, чуть ниже пальцев ног.
— Свод гибкий, пружинящий, — бормотал он сам себе. — Механизм для амортизации удара при... прыжке? Ходьбе?
Его вторая
— Диапазон движения... поразителен.
Всё это уложилось в несколько ударов сердца. Для него вспышка научного экстаза. Для меня растянувшаяся в вечность агония унижения, страха и нарастающей ярости. Сознание, перегруженное до предела, отбросило логику, приличия и даже инстинкт самосохранения. Остался только первобытный рефлекс. Рефлекс загнанного в угол зверя, который кричал: Бей!
— Я сказала, ОТПУСТИ!
Удар пришёлся с сочным, до ужаса удовлетворяющим звуком. Пятка моей стопы, жёсткая от года тренировок, встретилась с его высокомерной, безупречно очерченной скулой. Что-то хрустнуло. Надеюсь, не моя нога.
Странный незнакомец не издал ни звука. Вообще. Ни крика, ни стона. Лишь короткий, резкий, шипящий, выдох вырвался из его сомкнутых губ, и в нём было куда больше изумления, чем боли. Его голова резко дёрнулась в сторону от силы удара. И из тонкой ноздри выступила капля чего-то тёмного, густого, почти чёрного.
Глаза расширились до абсолютно круглых, по-человечески шокированных. И в этой синей бездне, на миг лишённой всякого величия, промелькнула целая буря: ярость, недоумение и дикий, ненасытный, почти восторженный интерес.
Его пальцы разжались. И потеряв точку опоры, я грузно и нелепо свалилась с мраморного бортика обратно в изумрудную воду бассейна. На секунду мир снова схлопнулся в тишину и мрак. Я отчаянно заработала руками и ногами, особенно той, которая только что отметила этого типа по морде, и на этот раз вынырнула сама, дрожащими пальцами впиваясь в шершавый мраморный край. Выдохнула. Подняла взгляд.
И вот тогда я увидела его. Целиком. Не обрывки, не намёк, не деталь. Всё.
Он стоял абсолютно прямо, даже не пытаясь коснуться скулы, на которой наливался след от моего удара. А ниже... Ниже пояса не было тела. Не было ног. Было другое. Огромный, мощный змеиный хвост. Он бил по гладкому мрамору пола с глухим, гневным стуком, оставляя длинные мокрые полосы.
Все мои жалкие, отчаянные теории про галлюцинации, про сотрясение мозга рухнули. Вместе с остатками здравого смысла, понимания мира и законов физики. Передо мной стояло чудовище. Изумительное, с лицом холодного ангела и белыми, как смерть, волосами. Но чудовище...
«Боже... — беззвучно выдохнула я.»
И вдруг это чудовище… медленно, с почти непристойной точностью, провело языком по верхней губе, смазав чёрную каплю. Жест был на редкость животным, инстинктивным, лишённым всякого намёка на человеческую культуру. И от этого в тысячу раз более пугающим. Зрачки, только что круглые от шока, снова сузились в опасные щёлочки.
— Любопытно, — прошипел он. — Очень... любопытно.
Кончик его хвоста дёрнулся, то ли в такт мыслям, то ли в предвкушении. А у меня в голове стучало только одно, простое и ясное: «КАКОГО ХРЕНА. Какого хрена я тут торчу. Надо тикать. Сейчас. Сейчас же». Сердце, кстати, колотилось где-то в районе горла, вытеснив оттуда здравый смысл.