Худловары
Шрифт:
Но тут мне немножко повезло. Мой инструмент — мой язык, он всегда со мной. И он нужен, чтобы думать своей головой, чтобы общаться, а не дрочить на бумагу. Этому мы и будем учиться. Оба. Меч в ножнах сердца — японский иероглиф «терпение». Спрячь катану языка своего, когда нет нужды.
И тогда становится ясно, что не я ему, а он открывает мне мир. Ведь это его куклы и мелки, листья и каштаны. Его радость копать песок и бросаться снегом, кувыркаться в траве и крошить пенопласт. Мир давно забытых ощущений, куда он тянет меня за палец — и оттаскивает от компа.
«Не
— Тебе понравилось, как тебя бабушка кормила?
— Ням-ням… Тьфу! Тьфу!
Но ведь игрушки, слова — это все от родителей, возражаю я сам себе. А значит, это наш язык, наш мир. И как замечательно, что первым его словом стало не «би-би», как у некоторых знакомых, а вполне живое «гав-гав». Ведь это я показывал ему ногами кукольный театр с тапками-собаками, когда он еще только ползал. А потом показывал и «гав-гавов» на улице…
Да, мы показываем — но он сам выбирает, что взять. Заходит в гости доктор Волошин, и я хвастаюсь, что Кит уже отличает кошек. Беру книжку с кошками:
— Кит, смотри, кто это?
— Бам!
— Да ты что, какой «бам»! Кто это?
— Бам!
Я качаю головой. Кит смотрит на меня как на идиота. Молча идет в прихожую и приносит мячик. Мячик называется у него «бам». Он тыкает мячиком в книжку — там нарисована кошка… с мячиком.
Ну хорошо, в этот раз я врубился. Я даже могу догадаться, почему плюшевого лося зовут Бу-Бу: в классификации моего маленького Линнея этот зверь оказался между коровой и овечкой. Но вот мы устраиваем переезд лося Бу-Бу на игрушечной машинке в новое жилище:
— Кит, мы забыли взять посуду! Съезди-ка в комнату еще раз, привези лосю тарелки!
А он вместо этого садится на пол и разбирает свою машинку-трансформер. Потом переворачивает пару деталей и ставит их перед плюшевым лосем. И я вижу: тарелки. Нет, это уже не моя сказка. И хорошо.
Ну а то, что Гринпис встал на уши, когда тысячи малышей после мультика про несчастную рыбку Немо выпустили своих аквариумных мутантов в мировой океан… Ладно, Гринпис, не ссы. Они разберутся. Может быть, не сразу. Ну а что поделаешь, такой мир им достался. Машинки-трансформеры и рыбки-мутанты. Разве это сильно хуже, чем каменный лев или надувной Колобок? Разберутся. Если им не мешать.
Есть научное исследование, согласно которому после рождения ребенка у его родителей падает коэффициент IQ. Охотно верю. Мне вообще никогда не удавались эти дурацкие скоростные тесты. Мой IQ наверняка еще ниже, чем у президента Буша — у которого он вообще ниже кафеля. Так что мне уже и падать некуда. Когда меня забрали в физматшколу после победы на областной олимпиаде по математике, я думал, это ошибка, случайное везенье.
Нет, они не ошиблись: за следующие два года я срубил еще несколько дипломов. Но главное не в этом. Усиленная программа по математике — как раз фигня. Я постоянно получал тройки и двойки на контрольных с разными там формулами синусов-косинусов.
Однако
Это помогло уяснить, что представляет собой обычная средняя школа, куда я ходил раньше. И за четверть века там ничего особо не изменилось.
1 сентября 2004-го. Киту два с половиной месяца, а я до сих пор не смирился с тем, что придется переходить на жаворонковый образ жизни. По старой привычке, лег только под утро. Я забыл, что во дворе у нас — общеобразовательное заведение.
Примерно в 7-30 по ушам долбанул противный детский голосок, поющий о том, как приятно ходить в школу. Я чуть с кровати не упал от неожиданности. Но, разбудив меня, надрывный голосок за окном не успокоился. И начал повторно гнать, как приятно ходить в школу. Потом в третий раз, как бы для закрепления урока. Потом мне сообщили, «из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки». И почему «некогда стареть учителям». И какая стерва эта «девчонка из квартиры 45». И так далее.
Через полчаса я окончательно зверею и каждую новую песню встречаю криком: «А вот хер вам! Не отдам Кита в школу! Не отдам!» Катя пытается меня успокоить, говоря, что ребенку будет нужен коллектив, и вообще 1 сентября — это очень красиво: «Мы его нарядим, я сама тоже наряжусь…»
Но я уже завелся. Я ругаю школу последними словами. Общественная школа не имеет никакого отношения к обучению! Раньше, когда ребенка хотели чему-то научить, его отдавали сапожнику. Или булочнику. Он там на практике всему учился, на ходу, на работе. Жизни учился в буквальном смысле, как она есть, в единстве всех деталей. А не закорючкам этим письменным, от которых у половины детей зрение садится в первый же школьный год.
(«И де-евочку которой нес портфе-е-ель!» — раздается со двора.)
Ага, щас, девочку! Помню я эту школьную борьбу с любым проявлением сексуальности. И откуда это идет, ясно. Общеобразовательную школу придумали попы, которым надо было согнать все стадо в одну кучу, чтобы заразить его одним вирусом овечьей покорности. А для этого совсем не нужно выявлять и развивать личные способности. Зато нужно вбить в башку тот гребаный дневник, который потом всем вспоминается до старости лет. Понедельник, вторник, среда — слева. Четверг, пятница, суббота — справа. Система всеобщего образования — та же церковь, только без воскресенья.
(«Нам учитель задает с иксами задачи!», орут с улицы.)
Вот-вот, с иксами. Вся система на этом построена, на этих добрых Мистерах Иксах. Они даже завораживают своей научной загадочностью. Но когда тебе два часа орут в окно, ты сразу понимаешь, какие знания актуальны — и как ты сам можешь ими пользоваться, безо всяких Иксов. Практика — вот главное в обучении, Кит! Есть сотни способов устроить перегрузку электросети, когда тебе мешают спать. Одно только неправильное заземление — чудесная точка входа.