Хрустальный шар
Шрифт:
Жита наклонился, глянул на фотографии, стиснул зубы и недовольно засопел.
Фотография первая: большой перекрученный клубок человеческих тел. Женщины, мужчины, все нагие, внезапно захваченные смертью, наваленные так плотно, что ни клочка земли под ними не видно. Все пространство снимка занимает нагромождение рук, ног, животов, женских грудей, мертвых лиц, сжатых кулаков…
Фотография вторая: большая яма полна выступающих рук, ног, животов, ягодиц, спутанных волос. Надо рвом – несколько стоящих голых людей. На их лицах и в глазах застыло выражение безумия. Бессильной просьбы. Крайнего,
Фотография третья: на перевернутом ящике стоит мужчина в белом плаще. На голове – цилиндр. На цилиндре стоит бутылка с отбитым выстрелом горлышком. Поодаль какой-то немецкий офицер с пистолетом в вытянутой руке прицеливается в бутылку. Лицо человека на снимке белое как бумага и пустое. Нечеловеческое, перекошенное страхом лицо.
Фотография четвертая: опять гора трупов. Несколько немцев, широко расставив ноги, позируют на первом плане…
– Откуда эти снимки? – спросил поручик тихим и будто бы спокойным голосом, но таким, что даже у Житы мурашки побежали по спине.
Капрал медленно выпрямлялся. В голове его был сумбур. Поднес руки к глазам, протер их, еще раз посмотрел на фотографии и скривился. Ему стало нехорошо.
Немцы понимали, что дело плохо. Они горбились и уменьшались, сжимались и тряслись под темным сверлящим взглядом поручика.
– Это ничего – это только – только – евреи, – начал наконец тот, у которого нашли фотографии. – Nicht Polen sondern Juden… nur Juden… ja [130] , но это не мы… не мы…
– Ах так, только евреи, – протянул поручик, – отлично, мерзавцы. – Рука у него сжалась в кулак, но он сдержался.
130
Не поляки, а евреи… только евреи… да… (нем.)
– Жита, пишите протокол.
Жита сел. Поручик медленно диктовал, одновременно открывая бумажник, но вдруг осекся на полуслове.
– Из сорок седьмого полка бронетанковой гренадерской дивизии «Grossdeutschland»? – повторил Жита, но, не слыша ответа, повернулся к поручику.
Тот сидел, сгорбившись над столом. Но в его силуэте появилось нечто такое, отчего у капрала ком встал в горле.
– Поручик… – начал он.
Поручик начал подниматься из-за стола. Он вставал медленно, словно никак не мог выпрямиться, и пошел от стола на немца, который отступал перед ним, пока спиной не ударился в шероховатые бревна стены.
Поручик поднес к его лицу какой-то маленький блестящий предмет, который держал в пальцах, и спросил:
– Откуда это у тебя? Говори, откуда это у тебя?! Говори!
Он не повышал голоса, но немец задрожал, и руки его, бессильно искавшие какую-то опору, спасение, шарили по дереву, и ноги подогнулись в коленях, потому что в горящих темных глазах поляка он увидел смерть.
– Nein! Nein! Gnade! [131] – бормотал он, падая на колени.
Рука
131
Нет! Нет! Пощадите! (нем.)
– Говори, откуда это у тебя, говори сейчас же, du M"oerder [132] !
– Я ее не убивал, она уже была мертва, когда мы пришли, – заговорил немец каким-то странно тонким, ломающимся фальцетом. Он по-прежнему стоял на коленях.
– Не убивал ее? – Это не был голос поручика. Он отпрыгнул назад, хватаясь за рукоятку пистолета, но тот застрял в тесной кобуре.
Воцарилась тишина. Немец вытаращенными, безумными глазами уставился на пригнувшегося поручика, который, полуобернувшись, возился с пистолетом. Повисла страшная тишина.
132
Ты, убийца (нем.).
Нарушил ее сухой треск, и раздался голос Житы:
– Поручик, говорит капитан Тельжиньский из штаба батальона.
Поручик замер. Чуть закачался на ногах, потом руки у него повисли, и деревянным шагом он подошел к столу. Тут он вновь, чтобы не упасть, схватился за столешницу, так что та даже затрещала. Потом опустился на чурбак, прижал трубку к уху и начал говорить. Он говорил медленно, словно сквозь сон. Наконец бросил трубку.
Повернулся лицом к стене, минуту смотрел на свою собственную огромную тень, пока не сказал:
– Вильга?
Солдат отозвался:
– Да, поручик.
– Возьмите часового со двора и проводите немцев в штаб батальона. Там есть переводчик, пусть закончат допрос. Скажешь, что я плохо себя чувствую и потому не могу закончить…
– Слушаюсь.
Немцы встали. Вильга взял автомат, щелкнул предохранителем, указал жестом на выход, жест резко подкрепил коленом, и они вышли. Дверь хлопнула, и наступила тишина.
Жита раздувал печь, стараясь не смотреть в сторону поручика.
– Капрал?
Жита вздрогнул, но не сдвинулся с места. Он усердно дул на слабые, дымящиеся огоньки.
– Жита?
– Да, поручик…
– Идите сюда…
Капрал встает и идет к столу. Он идет неловко, покачивая при ходьбе большими узловатыми лапами. Поручик Новый сидит, пряча лицо в ладонях. Перед ним на столе лежит полуоткрытый, опорожненный бумажник из сильно поврежденной коричневой кожи. На листочке бумаги – маленький золотой медальончик Непрестанной Помощи Матери Божьей. Вместо нимба весело искрятся голубым три маленьких сапфира.
Между пальцами стекает что-то и падает плоской искрой света на серую поверхность стола. Поручик не стыдится капрала Житы.
Он медленно встает, вытягивает руку. Тяжелая жилистая лапа Житы движется навстречу.
Пожатие рук их объединяет.
Они долго молча смотрят друг другу в глаза.
– Да, Жита… – говорит поручик Новый.
И по лицу его стекает крупная, тяжелая слеза.
Перевод Язневича В.И.