Хроники Птеродактиля
Шрифт:
Аспирант скучал. Он давно пожалел о встрече.
— Кому нужны эти первоисточники. Может, скажете, и «Капитал» Маркса следует почитать?
Борис внимательно посмотрел на юношу и тихо заметил:
— Конечно, следует. Любишь деньги? Ну вот представь, что у тебя где-то в Калифорнии жила-поживала троюродная бабушка. Миллионершей не была, но после смерти сто тысяч долларов на тебя отписала. Что заулыбался? Нравится? Ты, я вижу, парень неглупый и деньги эти на ветер не пустишь. Покумекаешь да и сообразишь на эти средства какое-нибудь дело. Мини-заводик, например. Ну и наймешь на этот заводик человек десять таких, как я. Дальше пошло-поехало: свои сто тысяч ты, как грамотный экономист, разложишь на десять частей. Восемь из них, то есть восемьдесят тысяч долларов ты пустишь, как и положено, на аренду помещения,
— Что вы мне детскую лекцию про прибавочную стоимость читаете, знаю я про нее все. Через пять лет вы мне в карман положите сто тысяч долларов. Вы это хотели услышать? — аспирант победоносно смотрел на Бориса, который сочувственно качал головой.
— Жаль мне вас, юноша. Эти сто тысяч, которые мы вам положили в карман, заработали, как «гениально» доказал Маркс, не вы, а мы, то есть ваши работники. И это только начало. Но начало важное, поскольку логически стройное доказательство вашей эксплуатации нашего труда завершается интереснейшим выводом, который в переводе на общечеловеческий язык звучит так: если я со своими друзьями вас, дорогой друг, благополучно убью, а ваш мини-заводик приберу к рукам, то я не буду ни убийцей, ни грабителем. Потому что, считает Маркс, верну свое, заработанное своим трудом, — сто тысяч долларов. Вот так-то: экспроприаторов экспроприируют. Что погрустнел, не хочется быть ограбленным и убитым? А представь, что этот великий труд с твердыми доказательствами попадает в руки недоучившихся студентов, квалифицированных, но бедных рабочих и просто грамотных, но голодных и доведенных нищетой до отчаяния людей. Во что тогда может превратиться эта научная теория?
— Во что, во что — в оружие, вот во что, — аспирант подумал и добавил: — Понятно, почему в СССР был поголовный атеизм. Изощренное учение. На самом мерзком чувстве сыграно — на зависти… Никому не хочется быть лохом.
Борис почувствовал, как проходит раздражение и аспирант уже видится ему милым парнем. Возвращались вместе. Уже без иронии слушал аспирант про то, как с легкой руки Лопатина и Даниельсона [8] появилась эта теория в России. Каким испытательным полигоном стала Россия для этой теории. Да, видно, и в этом есть свой скрытый смысл. Аспирант воодушевился версией Бориса, начал рассуждать о начале Второй мировой войны, о том, что, может, и надо было пройти России эти лихолетья, чтобы не дать заполонить фашизму всю землю, что только так и можно было его уничтожить…
8
Даниельсон Николай Францевич (1844–1918) и Лопатин Герман Александрович (1845–1918) — первые переводчики на русский язык I тома «Капитала» К. Маркса, Ф. Энгельса в 1872 году.
Борис слушал аспиранта и улыбался своим мыслям. И были эти мысли совсем не о Марксе.
«Карина уплывает из рук, будто кто-то третий вмешался в их отношения. Словно подменили ее, — думал Борис. — Что, что могло произойти?…А ведь я смог бы убить человека, — Борис вздрогнул от внезапности этой мысли. — Нет, не человека. Да никого я не смог бы убить. Никого… кроме Карины. Короче, дошел до ручки: Карина — не человек, а потому я смогу ее убить. Бред какой-то. Пусть Степан через Анастасию ищет эту Елену. Раз уж засветился — терять ему нечего. А мне отдохнуть нужно. Лучше уехать дня на три. От греха».
Глава 13. Будто сказку перед сном рассказали
— Борис Ленку ищет. Интересно зачем? — Карина позвонила Надежде сразу после ухода Бориса.
Заявление Нади о том, что во всем
Тревога нарастала. Хотелось говорить об этом, хотелось, чтобы кто-то ее переубеждал и успокаивал. Она знала, что этим «кто-то» может быть Федор, но слишком свежо воспоминание о той поездке на дачу… Стыдно вспомнить.
Переключая каналы, Федор остановился на телепередаче о проблеме смертной казни.
Тоскливо заныло сердце при виде уже примелькавшегося декана МГУ, дочь которого убил какой-то мерзавец. Неистово ратуя за смертную казнь, несчастный отец, не вслушиваясь ни в чьи слова, заученно повторял когда-то яркую и выстраданную речь. Федор разочарованно выключил телевизор.
Что за нелепый спор? — спрашивал Федор себя и сам же себе отвечал: если казнить преступника, кем станет этот преступник сразу же после казни, кем останется в памяти людской? Разве преступником? Нет, страдальцем и мучеником. Даже не грешником. А грешником станет тот, кто его убил. Потому что убийца — всегда грешник, а убитый — всегда мученик. Вот и выходит: казня преступника, его не наказывают, а наоборот — совершенное им преступление перекладывают на плечи других, в том числе тех, против кого это преступление совершено. Так не много ли чести убийце, принявшему смертную казнь? Пусть даже по государственному закону. Нет, думал Федор, если бы я был президентом, я бы отменил смертную казнь сразу. И не будет тогда давить груз вины ни на государство, ни на кого другого, а вот преступник, глядишь, и созреет за долгие годы расплаты до понимания того, что сотворил. И страшные будут у него эти годы раскаяния. Куда хуже мгновения смерти, когда и понять-то не успевает человек, что случилось. Что-то Карина не звонит. Закрутилась, небось, с сыном, не до меня.
И тут же раздался звонок. «Не поминай — придет», — усмехнулся Федор и добродушно произнес, не дождавшись слов Карины:
— Я как раз о тебе думал. Неужели почувствовала? Приеду. Завтра же приеду. Что привезти? Хорошо, хорошо, только хлеб и картошку. И молока пакет. До завтра, милая.
— Будто сказку перед сном рассказали, — Карина блаженно улыбалась. — Как хорошо…
Ей захотелось стать маленькой и беззащитной. И чтобы все вокруг было большим и надежным. Она закуталась в одеяло, закрыла глаза и представила себя в движущемся вагоне: скорость поезда нарастает, вагон покачивается, ей тепло, а впереди новый мир с новой счастливой жизнью.
— Поживи у меня, — Карина доедала бутерброд и одновременно говорила.
Федор, прищуриваясь, поддразнил:
— «Пошиву, пошиву», только со мной до двенадцати не поспишь, дела делать надо. Думал к обеду приехать, а оказалось — к завтраку. Не надоело бездельничать да себя жалеть? Раз надоело, то хорошо. Плакаться не будем, будем жить да людей веселить. Как каких? Для начала сына женим. Потом внука дождемся. Дальше — детство, школа, друзья. Скучать нам с тобой будет некогда, поэтому сейчас ты мне расскажешь, пока еще есть время, что у тебя стряслось?
Карина растерялась: ловко повернулся разговор в серьезную сторону. Ну и фокусник, этот Федор: все распознал, все понял. И совсем было собралась Карина разделить с Федором свои сомнения, как громкий стук заставил вздрогнуть и броситься к входной двери.
— Вы уже здесь прописались? — Никита, присев, собирал рассыпавшиеся коробки. Не обижайся, мам, это не грубость, ничего я против Федора Александровича не имею, просто, видишь, что случилось: веревка оборвалась. — И уже совсем буднично добавил: — Ты, мам, не возражаешь, если эти коробки у тебя полежат, пока я небольшой ремонт к свадьбе сооружу?
Федор молча помог собрать и внести в квартиру коробки, аккуратно сложил их в дальнем конце коридора и, кивнув в сторону кухни, спросил одними глазами: мол, будешь завтракать? Никита, пожав плечами, сбросил куртку и сел за стол. «Хоть бы руки помыл, — отметил про себя Федор, поднимая куртку и вешая ее в прихожей. — Неряшлив парень, трудно ему придется с женой на первых порах».
Карина домывала посуду, когда в дверь позвонили. Никита, собираясь уходить, только буркнул:
— Не квартира, а проходной двор! — открыл дверь и, выбегая, на ходу бросил: — Тетя Лена к вам. С визитом.