Хризантема
Шрифт:
Достав из рукава теплого шерстяного кимоно бумажную лошадку, исписанную иероглифами, Кэнсё размахнулся и кинул ее с обрыва в пустоту. Кружась в воздушном потоке, белое пятнышко заскользило вниз, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока не превратилось в еле заметную точку, которую слизнул пенистый язык волны. Довольный принесенной жертвой, дзэнский монах уселся на краю обрыва в позе медитации, закрыв глаза на красоты окружающего мира и впитывая открытой душой его внутреннюю сущность, очищая сознание от всех мыслей, кроме трепетавшего где-то в самой глубине радостного предвкушения рассвета — самого
Без четверти двенадцать Тэйсин спустился с кухонного крыльца и не спеша пересек двор, держа над головой зонтик из промасленной бумаги и оставляя резиновыми сапогами цепочку следов на свежевыпавшем снегу. Ночь в Ниигате выдалась холодная, от морозного воздуха приятно пощипывало в груди. Ветра, к счастью, не было.
Остановившись у подножия деревянной звонницы, монах отряхнул зонтик и прислонил к столбу, потом стал, кряхтя, подниматься по узкой приставной лесенке. Колокол, висевший на самом верху под черепичной крышей, сиял темным бронзовым блеском, ярко выделяясь на белесом морозном фоне. Тэйсин постоял немного, осмотрелся. В ночной тьме не слышалось ни звука. Он прищурился, пытаясь разглядеть очертания храма, но дрожащая снежная завеса скрывала все вокруг.
Монах шагнул к колоколу, доски под ногами жалобно заскрипели. Сбоку на грубой деревянной полке стояла коробка, наполненная мелкими речными камушками. Камушков было ровно сто восемь. Тэйсин полез в складки зимнего кимоно, вытащил старомодные карманные часы, доставшиеся ему в наследство от Учителя, и бережно положил на полку рядом с коробкой. Всего лишь две минуты оставалось жить старому году — году, который отнял у него любимого Учителя и так круто изменил всю его жизнь. Тэйсин сложил руки и наклонил голову в молитве, готовясь к выполнению священной обязанности.
По всей Японии в этот торжественный момент буддистские священники вставали вот так же у храмовых колоколов, чтобы пробить в них ровно сто восемь ударов. В прошлый раз Тэйсин поднимался на звонницу вместе с Конэном. Холод тогда стоял лютый, почти сибирский, и, перед тем как идти звонить, монахам пришлось подкрепиться несколькими чашечками горячего сакэ. Раскачивая по очереди тяжелый деревянный брус, они смеялись и шутили. Однако позже, уплетая праздничную лапшу, которая должна была принести счастье в новом году, Тэйсин почувствовал на себе строгий взгляд настоятеля.
— Сколько ударов должен сделать колокол на Новый год? — спросил Учитель, прищурившись.
Толстяк робко поднял глаза, отставив чашку с лапшой.
— Сто восемь раз, Учитель.
— А сколько раз вы ударили сегодня?
Бритые головы монахов дружно налились краской.
Отвечать пришлось снова старшему.
— Э-э… думаю, что сто восемь… Мы считали по камушкам, чтобы не сбиться.
— А я, — хмыкнул настоятель, — отмечал карандашом на бумаге. Вот и думаю: неужели на свете не сто восемь тяжких грехов, а всего лишь девяносто девять?
Начисто позабыв о лапше, монахи согнулись в покаянном поклоне, упершись лбами в пол.
В этом году Тэйсин, стремясь искупить вину, настоял на том, чтобы выполнить почетную задачу самостоятельно. Еще утром он аккуратно пересчитал камушки в коробке, и их оказалось всего восемьдесят девять.
«Никогда не забывай о мелочах, — повторил он слова Учителя, укладывая камушки в коробку онемевшими от мороза руками. — Не упускай ничего из виду, и ты станешь превосходным священником. Будь веселым и общительным, но не в ущерб своим обязанностям».
Оправдать ожидания Учителя стало у Тэйсина навязчивой идеей. Что бы он ни делал, над ним будто стоял незримый надсмотрщик с палкой в руках. Стараясь укрепить свою стойкость и дисциплинированность, он даже отказался от удовольствия проглотить что-нибудь сладкое между едой.
Теперь он с великим тщанием достал по одному все камушки из коробки и разложил рядами на полке. Длинная стрелка на часах вздрогнула и перескочила еще на одно деление, приближаясь к римской цифре XII. Тэйсин снова сложил руки в молитвенной позе и низко поклонился колоколу. Потом с усилием оттянул тяжелый брус на себя и толкнул в направлении темной бронзовой поверхности. Густой металлический бас, прорезав морозную завесу ночи, разнесся во все стороны, ничуть, впрочем, не потревожив валивший стеной снег. Монах взял с полки камушек и вернул в пустую коробку, потом снова взялся за брус. Второй удар, еще один всплеск бронзового гула, второй камушек… Тэйсин представлял, как Учитель смотрит на него с улыбкой. «Хорошо!» — шепнул знакомый голос. Сердце верного ученика забилось, лицо вспыхнуло от радости.
Девять… Десять… Холод уже не ощущался, а вскоре стало и совсем жарко. Тэйсин распахнул ворот, обнажая вспотевшую грудь, потом сбросил верхнее кимоно совсем. Оставалось еще больше девяноста ударов. Он знал, что сейчас придет Конэн, предлагая помощь, но принимать ее не собирался.
Ночь гудела и содрогалась, могучий голос колокола проникал во все уголки, отражался, вибрировал, перекликаясь с собственным эхом. Тэйсин уже с трудом поднимал ноющие руки. На полке ждали еще пятьдесят два камушка.
— Тэйсин-сан, позвольте, я вас сменю, — послышалось снизу.
— Спасибо, я сам! — крикнул Тэйсин, тяжело переводя дух.
— Вы, должно быть, очень устали.
— Ничего, справлюсь! Силы у меня хватает, — рассмеялся он.
Расплывчатая человеческая фигура с зонтиком повернулась и медленно двинулась обратно к кухонному крыльцу. Тэйсин стащил резиновые сапоги и отшвырнул в сторону. Обледеневшие доски жгли босые ноги огнем, но монах, полный решимости искупить грехи, получал лишь удовольствие от боли.
Хотя Фумико считала себя очень современной, говорила по-английски и общалась с иностранцами, она все же не могла совсем освободиться от народных суеверий. Согласно поверьям, девочка, родившаяся в год Огненной Лошади, обладала от рождения злобным и порочным нравом. Поговаривали даже, что такие женщины убивают мужей. Вполне понятно, что многим из появившихся на свет в этот год предстояло закончить свои дни старыми девами. Подобные мысли расстраивали Фумико куда больше, чем она сама готова была признать. Впрочем, как бы то ни было, только сохранение беременности и успешные роды давали ей единственный шанс выйти замуж за Хидео.