Хризантема
Шрифт:
Мисако не верила своим ушам. Она многие годы не вспоминала о девушке, упавшей в пруд, да и не хотела больше вспоминать.
— Но, дедушка, это же случилось так давно! Я была совсем маленькая…
— И все же случилось, — возразил он. — Мы с твоей матерью тогда не поверили, однако времена меняются. Теперь я думаю, что у тебя и в самом деле было видение и твой дар связан с той иностранной наукой. Ты можешь видеть то, чего другим не дано.
— Похоже, ты помнишь о том случае больше, чем я сама, — в сердцах бросила Мисако.
Старый священник, казалось,
— Факты есть факты, — произнес он со спокойной улыбкой. — Девушка утонула в пруду, сомневаться не приходится. Пусть нам неизвестно, кто она, следует провести заупокойную службу. Согласен, это необычно, но и случай сам необычный, вдруг твое детское видение все-таки неслучайно?
— Почему именно сейчас? — продолжала Мисако упираться. — Прошло столько лет… Ты никогда, никогда не верил в мои видения!
— В прошлом году нашли кости, и с тех пор тот случай из твоего детства не дает мне покоя. Что я могу сделать для души, которая, возможно, пыталась докричаться до меня через посредство моей внучки? Только прочитать сутры. — Старик развел руками. — Я всего лишь невежественный деревенский монах, а Кэнсё-сан и ты получили образование и вдобавок наделены особым даром.
— Но…
Мисако передумала возражать. Ей ни разу не приходилось видеть глаза деда такими блестящими и полными жизни. В его голосе звучала мольба, которая трогала сердце.
— Разве скромная заупокойная служба может кому-нибудь повредить?
— Нет, конечно, — смутилась она. Раз ему так важно, почему бы не пойти навстречу? — Если хочешь, я буду присутствовать, только с мамой объясняйся, пожалуйста, сам. Ей это не понравится, ты знаешь.
Настоятель нахмурился.
— Все в свое время. — Момент душевной слабости прошел, старческий голос вновь обрел командные нотки. — Пока я не хочу, чтобы она знала подробности. Не говори ничего лишнего, а то вмешается, чего доброго.
— Дедушка, как я могу такое обещать!
Он надул губы, как обиженный ребенок. Мисако невольно хихикнула.
— Ну ладно, — вздохнула она, — попробую.
— Очень тебя прошу. — Дед с улыбкой поклонился. — А теперь мне надо отдохнуть.
С видимым усилием упершись в пол руками, он стал подниматься на ноги, словно дитя, которое только учится ходить. Мисако бросилась помогать, ощущая хрупкие старческие кости под тканью кимоно. Ее охватила волна нежности.
— Спасибо, спасибо, — кивнул он, гладя руку внучки. — Дальше я сам. Труднее всего вставать и садиться.
— Тебе нужно пойти прилечь.
— Хай, хай.
Поддерживая старика под локоть, Мисако проводила его до кельи. Переступив порог, она вздохнула, обводя взглядом стены. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Все та же мрачноватая торжественность, аромат благовоний, строгие лица предков смотрят с портретов. В любое время суток комната выглядела так, словно принадлежала к другой эпохе. Единственное узкое, вытянутое горизонтально окошко находилось высоко на стене напротив расшатанной раздвижной двери. Послеполуденное солнце отбрасывало на потертые татами косой широкий луч янтарного
Мисако подошла к стенному шкафу, вытащила темный клетчатый футон и расстелила на циновке. Обернутый шелком ящичек в нише токонома невольно притягивал взгляд. Как же, должно быть, важен для деда прах неизвестной женщины, если он держит его при себе.
— Постарайся уснуть, — ласково сказала Мисако, помогая старику улечься.
Он выглядел усталым и как будто съежился. Молодая женщина заботливо поправила легкое стеганое покрывало, задержавшись на коленях у постели.
— Спасибо, Мисако-тян, — прошептал дед. Она невольно улыбнулась, услышав детское уменьшительное обращение. — Завтра побудь дома, отдохни как следует, а в понедельник утром приходи. Пораньше, в пять часов.
— Как, в понедельник? — удивленно воскликнула Мисако. Она думала, что обряд назначен на завтра. — В понедельник я должна уезжать обратно в Токио…
— Что такое один день по сравнению с целой жизнью? Завтра неблагоприятный день для заупокойной службы, а в понедельник будет удобно, потому что в музее выходной и нам не придется спешить. Еще не хватало, чтобы посторонние задавали вопросы. Попроси у матери машину, не стоит привлекать внимание по пути в сад. В этом городе слишком много праздных зевак.
— Как все странно… — вздохнула Мисако.
Старик уже закрыл глаза. Она тихо задвинула за собой сёдзи и направилась в кухню.
Цветы для бабушкиной могилы стояли в ведерке с водой возле двери. Тэйсин оставил на кухонном столе бамбуковую вазу и ножницы. Мисако принялась составлять букет, временами останавливаясь и размышляя о затее деда. Нет сомнения, что он все тщательно продумал заранее. Еще бы! Иначе зачем бы она положила в чемодан траурную одежду — если, конечно, тот дар, о котором говорил высокий монах, в самом деле существует. Стало быть, знала в глубине души, что ей предстоит…
Закончив, Мисако аккуратно завернула обрезки стеблей и листьев в газету, раздосадованная, что не в силах контролировать собственный разум.
— Это ужасно, — вырвалось у нее. — Просто сумасшествие какое-то.
На кладбище она вошла через заднюю калитку. Дорожка вела мимо старых сосен, памятники стояли по обе стороны, некоторые участки были порядком замусорены остатками ритуальных приношений. Могильный камень рода Танака, высокий и узкий, с именем, выгравированным изящными иероглифами, был украшен семейным гербом в виде цветка сливы.
Рядом уже ждали старинное деревянное ведро с водой и бамбуковый черпак — Тэйсин и об этом позаботился. Мисако поставила цветы и стала зажигать курительные палочки. Привычный ритуал, она проделывала его сотни раз, но сегодня сосредоточиться на молитве оказалось трудно. Мысли то и дело возвращались к деду, перед мысленным взором возникали его прикрытые сморщенные веки и кустистые седые брови. Он совсем стар, подумала она, словно обращаясь к покойной бабушке, и вовсе не так здоров, как хочет показать…