Хризантема
Шрифт:
Наступил вечер, и в мире Мисако вновь воцарились радость и благополучие. Знакомая с детства комната, уютная и надежная, помогала не обращать внимания на черные мысли, которые таились в дальних уголках разума. Лежа в теплой постели, Мисако на мгновение вспомнила о Хидео и той женщине из багровой гостиницы, но родные стены помогли тут же изгнать ненужные мысли. Лучше вспомнить себя шестнадцатилетнюю, веселые игры с лучшей подругой Сатико, те времена, когда не нужно было ни о чем беспокоиться, кроме завтрашних уроков. Если думать только об этом, то все будет хорошо, даже снотворного не понадобится. Никаких больше видений
Близкие раскаты грома заставили Тэйсина испуганно поднять взгляд на массивные потемневшие балки кухонного потолка. Стоя над раковиной, монах промывал рис для утренней трапезы.
— Хоть бы завтра развиднелось, — проворчал он.
Дверь со двора отворилась, и в кухню заглянул Конэн, отряхивая капли дождя с рукавов кимоно. Тэйсин накрыл котел тяжелой крышкой и мельком глянул на вошедшего.
— Все льет?
— Угу, — буркнул тот, сбрасывая промокшие сандалии.
— Учитель расстроится, — вздохнул Тэйсин, засовывая нос в глиняный горшок с соленьями. — Он хотел завтра показывать гостю Сибату. Как думаешь, к утру дождь закончится?
— Кто знает.
— Вот беда-то, — охнул толстяк и кинул в рот щепоть капусты. — Неплохо, — причмокнул он, — сегодня утром делал. Хочешь попробовать?
Но молодой монах уже покинул кухню и шел по коридору. За дверью настоятеля виднелся свет, слышались приглушенные голоса. Учитель и гость вели неспешную беседу.
— Завтра с утра осмотрим музей и сад, — говорил старый священник гостю из Камакуры. — Историческое место, знаете ли. В давние времена там находился буддийский храм; когда триста лет назад в Сибате обосновались первые феодальные правители, землю отняли и храм перенесли…
— Кажется, по приказу самого Мидзогути?
— Совершенно верно, Мидзогути Хидэкацу-сама. Вы поразительно хорошо осведомлены об истории нашего скромного городка.
Кэнсё смущенно потупился.
— Должен признаться, я навел кое-какие справки перед отъездом. Извините, что прервал ваш рассказ. Пожалуйста, говорите дальше.
— Так вот, — продолжал настоятель, — князь Мидзогути возвел резиденцию, а потом, как указано в летописи, вызвал знаменитого садовника из Киото, так что сад был разбит в киотском стиле, с обширным прудом в форме иероглифа суй — «вода»…
Старик наклонился и медленно провел пальцем по циновке, чертя воображаемые каллиграфические линии. Потом прикрыл глаза, наблюдая внутренним взором рождение сада. Высокий монах уважительно наклонил голову и стал вслушиваться в перестук дождевых капель по крыше.
Хозяин и гость сидели, скрестив ноги, на подушках, по обе стороны от хибати — переносной жаровни с углями. В нише, где стояла урна с прахом, обтянутая белым шелком, горели благовония. Тонкая струйка ароматного дыма поднималась плавными кольцами к электрической лампочке без абажура, освещавшей бритые головы служителей Будды.
Настоятель открыл глаза и вновь заговорил, не поднимая взгляда от сложенных на коленях рук:
— В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, когда разгорелось противоборство между сёгуном и императором Мэйдзи, многие князья в Ниигате поддержали сёгуна, однако дом Мидзогути остался верным
Старческие слезящиеся глаза под косматыми белыми бровями вновь закрылись. Кэнсё хотел задать вопрос, но побоялся разрушить хрупкий мостик памяти, перекинутый в прошлое. Наступила тишина, в которой он вдруг различил новый звук, прежде незаметный. Отыскивая его источник, монах поднял взгляд к потолку — там чем-то шуршала крыса. С темных портретов, висевших рядом на стене, смотрели вниз старик с тяжелыми бровями и женщина с узким изящным лицом — очевидно, родители настоятеля. Именно здесь, за древними стенами, охранявшими, как скорлупа ореха, жизнь стольких поколений, молодой священник мог поговорить о бурных событиях, кипевших снаружи. Должно быть, когда он шепотом передавал новость о битве, дождь так же, как и сегодня, барабанил по окнам и дальние предки этой крысы так же точно шуршали в углах.
— Хай, — кивнул настоятель, возобновляя рассказ. — После революции Мэйдзи вся жизнь пошла по-другому. Как вы знаете, самураи были отстранены от власти, и многие из них, лишившись хозяев, превратились в бродяг. Доходы семейства Мидзогути резко сократились. Знаменитый сад и особняк переходили по наследству от одного родственника к другому, постепенно приходя в упадок. В конце концов они достались богатому землевладельцу, потомку одного из слуг Мидзогути… Идея устроить там частный музей возникла лишь после войны. К несчастью, прошлогодний тайфун уничтожил большую часть того, что успели восстановить за последние десять лет. Сильный ветер и наводнение нанесли саду страшный ущерб, даже старые кости выбросило водой со дна пруда… Вот пепел от тех костей…
Старик кивнул в сторону ниши. Казалось, мысли о таинственном прахе отняли у него последние силы. Тяжело вздохнув, он вновь прикрыл глаза.
Словно дождавшись своей очереди, дождь застучал громче, дополняя и разукрашивая монотонное бормотание рассказчика в причудливой оркестровке. Через минуту морщинистые веки открылись, и священник продолжил:
— Я часто спрашиваю себя, зачем мне старые кости… очень часто. Какие чувства вызывает во мне эта урна и почему? Думаю, виноват сад… и моя память. Тут все до такой степени пропитано историей… Поговаривают и о призраках. За прудом, возле бамбуковой рощи, даже летом пробирает дрожь от холода. И еще… — Он подался вперед и добавил, понизив голос до хриплого шепота: — С моей внучкой в том месте произошел один неприятный случай…
Удар грома расколол ночь, ливень выдал новую порцию оглушительной барабанной дроби. Дав грохоту немного утихнуть, настоятель принялся обстоятельно излагать историю, случившуюся с маленькой Мисако в давние времена в саду Сибаты. Закончив, он снова вздохнул и будто нехотя добавил:
— Моя дочь сказала тогда, что не нужно обращать на это внимание, она была уверена, что у девочки просто слишком развито воображение.
— А что вы сами думаете, сэнсэй? — спросил Кэнсё. — Воображение или нет?