Храпешко
Шрифт:
Голая Мандалина подошла к окну. Открыла его.
— Это было самое глупое из того, что ты мог сделать.
Ты просто деревенщина и балканский медведь, в тебе никогда не будет возвышенных чувств, твой животный инстинкт всегда заставит тебя делать то, что заложено у тебя в генах. Ты, Храпешко, никогда не станешь культурным и утонченным, потому что там, откуда ты родом, там, в ваших джунглях, никогда не было культуры, одни только инстинкты. А разум для вас — это нечто несуществующее. Вот эмоций — сколько угодно. Я должна тебе напомнить, что я осталась равнодушной к твоей просьбе и тем более не сказала, что буду тебя защищать,
Мандалина сама подивилась себе и своим словам и думала, что сказала все это только для того, чтобы было понятно, что у нее высокая мораль, хотя на самом деле в глубине души она ее не придерживалась.
Храпешко же повернулся и пошел прочь, как был, с широко раскрытыми глазами и ртом.
На подоконнике он оставил кусок красного бархата. Когда он уходил, Мандалина услышала его слова.
— И это тоже тебе!..
Она закрыла окно и почувствовала, как по всему ее телу прошла дрожь. У нее встали дыбом все невидимые волоски вдоль хребта, потому что она почувствовала, что, может быть, сейчас, здесь, в этом куске красного бархата находится что-то, что, возможно, изменит ход истории и всю ее жизнь в целом.
Тогда она развернула красный бархат и увидела самую прекрасную вещь, которую она только видела в жизни. Это был лебедь Хамса, сделанный из матового кобальтового стекла, с золотыми глазами и в золотой короне. Все тело лебедя было из золота и стекла. Она поднесла его к лампе и была в тот момент, как обнаженная статуя, которая в согнутой руке держит лебедя Хамса. Она посмотрела его на просвет и увидела глубокий темно-синий океан, в котором все цвета, созданные Богом, сливаются в одну единственную глубину.
— Мандалина, бедная Мандалина, — сказала она себе.
36
Она шла на цыпочках.
Мандалина. Чтобы не разбудить никого в доме, когда она медленно спускалась с верхнего этажа дома на нижний. Потому что была темная ночь. Когда она спускалась, в одной ночной рубашке, накинув еще только на плечи шерстяной платок, она поняла, что необходимости быть настолько осторожной не было, потому что по дому разносился храп Отто. Или, может, Гертруды? Какая разница.
Она медленно вышла на двор через заднюю дверь. Притаилась у стены. Ночь была свежа, а она вышла босиком, даже без носков, но возвращаться было уже поздно. Волосы падали на глаза, но, принимая во внимание цель, которую она перед собой поставила, она не осмеливалась даже подуть, чтобы убрать волосы от глаз.
Она направилась в мастерскую, которая, хотя ее обнимала ночная тьма, дымила, как трубка с табаком. Обошла вокруг нее, ища место, с которого она могла бы подтвердить свои предположения.
И именно тогда увидела то, что и предполагала.
У Храпешко на глазах были зеленые очки.
Издалека он напоминал майского жука. Лоб у него был обмотан такой же зеленой тряпкой. Руками он подносил ко рту длинную железную трубку. На другом конце трубки рождалось маленькое стеклянное существо.
Но это было не так важно.
Рядом, на столике,
Вместо винных бутылок и аптечных склянок она увидела десятки прекрасных разноцветных фигурок. Там были всякие животные, от орлов до жирафов.
Рядом с ними лежала открытая книга с картинками. Вроде атласа животных.
Она совершенно не колебалась и сразу вошла, не постучав. Храпешко моментально вскочил, бросив в печь только что сделанное существо, и попытался одним прыжком добраться до стола и закрыть все стеклянные предметы. Но уже было слишком поздно. Он повернулся к Мандалине, а она, глядя на его зеленые очки и зеленый тюрбан, покатилась со смеху. Ему стало немного легче, когда он увидел, что это она.
Он, конечно, никак не ожидал ее прихода и залепетал, что этой ночью опять его очередь поддерживать огонь в печи и тому подобные глупости. Пальцы у него были чернее черного. Она опять улыбнулась:
— Можно посмотреть?
— Что посмотреть?
Она, чтобы прекратить эти игры, подошла к столу и подняла тряпку, скрывавшую фигурки.
— Ух, ты, какая красота! И разноцветные. Невероятно.
Храпешко, ободренный ее словоохотливостью, начал объяснять, что эти фигурки, которые он делает, эти небольшие стеклянные предметы, являются частью его души и его тела, и, если она хочет, он осмелится произвести с ней небольшой эксперимент.
Мандалина немного поколебалась, делая вид, что сердится, но в итоге согласилась.
Тогда Храпешко подошел к: столу и взял стеклянный предмет в виде сердца. Красное сердце, прозрачное, как сок молодых вишен, и легонько прикоснулся им к ее груди.
Вдруг сердце Мандалины забилось, прерывисто и сильно. Она испугалась, и он отвел стеклянное сердце в сторону. Ее вернулось к обычному ритму. Потом он опять приставил его к ее груди, и сердце опять забилось быстрее. Снова убрал.
Затем он взял сферическое стекло и медленно, стараясь не испугать ее, приложил его к ее правому виску. Глаза Мандалины сразу закрылись, и на внутренней стороне век она увидела бескрайнюю морскую поверхность, на которой то здесь, то там показывались выпрыгивающие из воды дельфины. Вдали виднелось побережье с пальмами и широколистыми агавами. Гладкое, как стекло, море было чистым и спокойным. Она была привязана к дереву на пляже. Недалеко от нее из воды медленно, никуда не торопясь, выходило какое-то чудище.
Храпешко убрал стекло, и она испуганно открыла глаза.
— Храпешко, — завопила она, — ты совершенно сумасшедший!
Он объяснил ей, что бояться не надо, и что он сам тоже испугался, когда впервые понял, что может делать такие стекла, но почему бы человеку не попробовать дать своим собственным мыслям совершенно неожиданное направление? И хочет ли она попробовать еще что-то? Можно, только если, как она выразилась, — если это не опасно. Конечно, нет!
В последующих экспериментах Мандалина сумела почувствовать только, как он дышит ей в правое ухо и как вздымается его грудь за ее спиной. Храпешко, в свою очередь, сумел ощутить, что в первый раз за несколько лет у его груди находится женское тело, которое не принадлежит городской шлюхе.