Хранители завета
Шрифт:
— Король Эстебан может обращаться с кем угодно как угодно.
— Но ведь он нормальный человек и не…
— Нормальный?! Эстебан?! Да он сумасшедший!
— Я не хотел, чтобы мои поиски отразились на вас.
— Это моя ошибка. Надо было сообразить, что охранники видели нас через камеры наблюдения. Даже среди ночи.
— Не понимаю… Вы ведь его помощник!
— До настоящего момента я был идиотом, который ему подчинялся. А теперь дело о манускрипте решается между вами двумя. Теперь без меня легко можно
— Но почему он… — я пытаюсь найти нужные слова, — подверг вас домашнему аресту?
— Потому что он мне не доверяет. Потому что он поймал меня на месте преступления. Он следил за мной годами. Но Беатрис охраняла меня. А тут он наконец поймал меня с поличным. Думаю, что в «Истории Барда» нет ничего, о чем вы не должны были бы знать. Он отреагировал на мое предательство. На то, что я показал манускрипт кому-то за его спиной.
— Почему он следил за вами?
— Я всегда был для него помехой. Он меня не переносил. Кроме этого, он ревнует.
— Вас?
В темноте слышны его вздохи.
— Дело в том, что Беатрис любит меня больше, чем его.
— Как это? Он — брат. Вы — друг. Это несопоставимо.
— Эстебан, — тихо говорит библиотекарь, — всегда проявлял к Беатрис больший, чем просто братский интерес.
Темнота еще больше сгустилась вокруг нас.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вам известно, что египетские фараоны, стремясь сохранить божественное происхождение рода, женились на собственных сестрах. Клеопатра была замужем за родным братом, который к тому же был намного моложе ее. Принято считать, что фараон Ахенатон и его мать царица Тейя были в связи, и эта история легла в основу мифа об Эдипе.
— Вы хотите сказать, что Эстебан и Беатрис были в кровосмесительной связи?
— Я никогда не задавал вопроса.
— Эстебан ведь не фараон.
— У него такая же мания величия. И вообще мания. Много лет назад, перед своим отъездом в США, Беатрис призналась мне, что Эстебан надругался над ней. В тот момент она думала о суициде. Я смог отговорить ее от самоубийства, когда она рассказала мне это. Больше мы никогда не возвращались к этой теме. Я не знаю, продолжалось ли домогательство с его стороны, или он оставил ее в покое.
Я закрыл лицо руками:
— Почему вы рассказываете мне об этом?
— Чтобы вы поняли степень безумия Эстебана.
— Безумия…
— Пусть вас не обманывает психопатический шарм Эстебана. Он пропитан злобой.
Вдруг у меня мелькнула мысль: возможно, что-то не в порядке с самим Библиотекарем. Я не мог представить себе Беатрис в объятиях Эстебана.
— У Эстебана есть могущественные друзья, — говорю я. — Но когда все закончится, он узнает, что у меня они тоже есть.
— Дорогой мой Бьорн! — Он замолкает, потом продолжает: — Неужели вы думаете, что Эстебан выпустит нас отсюда живыми?
МОИСЕЙ
Ночью
Я сижу на холодном мокром каменном полу, прислонившись спиной к твердой стене. Сны и ужас тесно переплелись. Периодически я просыпаюсь, смотрю в сырую темноту и жадно хватаю губами воздух. Один психотерапевт научил меня как-то отгонять припадки клаустрофобии погружением в себя и сокращением частоты пульса. Три, два, один… Я и мое дыхание превращаются в одно. Но делать это нелегко.
Иногда я слышу какие-то звуки. Я представляю себе густую паутину под потолком, в которой сидят жирные пауки и ждут, когда какая-нибудь птица или крыса запутается в их липких сетях. Я пытаюсь заснуть и тем самым спастись бегством от действительности.
Я слышу тихое похрапывание Библиотекаря. Правда ли то, что он рассказал? Или же Эстебан посадил его в тюрьму, чтобы запугать меня? Может быть, Библиотекарь, Эстебан и Беатрис сговорились, в надежде обмануть меня? Может быть, сумасшедший как раз Библиотекарь и это он покушался на Беатрис? И как только я мог настолько ошибиться в этой женщине? Как мог я влюбиться в нее, столь же подлую и холодную, как и ее брат?
В полусне я представляю себе, что стал хранителем. Тем, кто выполняет миссию, от которой братство отказалось пятьсот лет тому назад. Я — Бьорн Белтэ — хранитель.
Тело болит. Невозможно принять позу сколько-нибудь удобную.
Я просыпаюсь, когда Библиотекарь мочится на стену. Я встаю и делаю то же самое.
Потом пытаюсь заснуть.
Я не знаю, что сейчас: утро, день или ночь. В темноте время потеряло всякий смысл. Даже вечный страх не скрывает муки голода.
В темноте я представляю себе пиратов и рабов, которые закончили свою жизнь в этой тюрьме. Я ощущаю терпкий запах их страха.
— Бьорн?
— Да?
— Давайте поговорим.
— Зачем?
— Чтобы не сойти с ума.
— О чем?
— О Моисее.
— Опять?
— Почему, на ваш взгляд, Ватикан выплатил роду Родригесов целое состояние только за то, чтобы они охраняли мумию Моисея и манускрипты на протяжении пятисот лет?
— Хороший вопрос. Если бы это действительно была мумия Моисея, Ватикан, скорее, построил бы собор в его честь. Такой, как собор Петра! Это же святыня для иудеев, христиан и мусульман всего мира.
— Нет, не построил бы, если бы оказалось, что он был совсем не тем, что, по мнению Церкви, он собой представлял. Если Моисей не водил израильтян по пустыне сорок лет. Если он оказался бы непослушным египетским принцем, который воспротивился воле отца.
— Значит, написанное в Библии — неправда?