Хранитель
Шрифт:
Рухнул безвольно, нелепо, как марионетка со срезанных нитей. Зарычал от боли, злости и бессилия. Охрана застыла и грязно расхохоталась.
Кто-то пинком в больной бок скинул Лаера с мертвого противника.
— Ты смотри, а… — веселился тот самый тип, зажимавший Уну, — какой грозный взгляд!
Лаер невероятной бледный от боли, рухнул в ледяную лужу. Воздуха катастрофически не хватало, тело били судороги, а глаза заливала кровь.
— Ты чего взбеленился, мальчик? — наигранно удивился высокий бородатый мужчина, закинув меч на плечи. — Так дела не делаются,
Это были последние слова в его жизни. Смотритель перехвативший его меч резко вогнал лезвие ему в горло.
Лаер зло зашипел и призвал свою магию. И очень удивился, получив отклик. Страстный и всепоглощающий. Его магия вырвалась серебристо — зеленым роем, и нависла над ним, прогоняя внешнюю магию, жадно ковыряющую искалеченный ореол. Но она слабела с каждой секундой.
— Убить! — пересохшими губами приказал Хранитель.
Магия опутала два испуганно отпрянувших силуэта, безумно вскричавших сквозь серебряно-зеленую дымку.
А Лаера переполнял восторг — он все еще имеет власть над силой. И с этим ликованием он провалился в спасительную темноту.
"Вынул душу Алдор из недр умирающего тела, и на ладонях согрев, отправил в небо. И взошло впервые солнце. Но затухающее сердце Алдора не дало ему силы победить тьму, и стала ночь вслед за днем. Покуда силы набирается душа Алдора, царит ночь. Но как только Алдор вскинет длань со своей душой, тут же мрак уступает…"
Слово о Начале времени, и конце Хаоса. Слово об Избавителе Алдоре, и матери тьмы Фесе.
Лаер долго плевался ядом по поводу охраны, Рийский безропотно признавал свою неправоту, чем не оставлял вариантов жаждущему скандала Лаеру.
Хранитель третий день жил на пороге гениального решения. Он чувствовал, что нашел что-то на грани сознания, но никак не мог сформулировать и подать свою мысль.
Количество исписанных листов уже перевалило за сотню. Смотритель с перевязанной рукой бережно подшивал их в уже ставший внушительным фолиант.
А Лаер исступленно выискивал формулы и писал сложные многоступенчатые вязи, смысл и сила которых были понятны только ему. Еще он научился втягивать и обрабатывать внешнюю магию, совсем понемногу, правда, и, отлеживаясь трупом после этого не меньше трех часов, но, несмотря на унизительность размера достижения, это был все-таки прогресс.
Во всяком случае, так вещал Ирте, долгими вечерами пытаясь разобраться в непостижимой и стремительной логике Хранителя, сотворившего множество великолепных концентрирующих, порабощающих, усиливающих, и еще неисчисляемое количество непонятно каких заклятий. Предбанник обзавелся письменным столом, множеством лучин и парой диванов. И все это передвижное. Но в основном переносимое. Смотритель и Ирте дабы не царапать пентаграмму каждый раз рискуя отдавить себе ноги, аккуратно размещали необходимые Хранителю предметы на зоне пентаграммы.
Лаер злился постоянно. С Уной он не обмолвился не единым словом после того досадного случая, и она опять
В бесконечных экспериментах Лаер случайно снес стену предбанника, явив себе прекрасный обзор на заснеженные окрестности. Это его не удовлетворило, и он потребовал начертать Салфитскую пентаграмму с вязями в доме. Ирте еще не оправившийся от первого раза, с почти пустым резервом воззвал к отсутствующей совести Лаера.
Ссорились они увлеченно и недолго, затем рубились на мечах. Правда Рийский старался не отходить от пентаграммы, делая вид, что так и надо сражаться. Уна в ужасе пыталась вклинится между ними, но Смотритель ее оттаскивал.
Лаер подстегиваемый унижением от вынужденной позиции Рийского порывался сам выходить из круга, но Ирте парой ударов, метившись в еще побаливающий бок и плохо работающую руку загонял его обратно. В конце концов, Хранителю удалось подрезать кисть Рийского, тот выронил свой меч, и отскочил.
— Ах ты скотина неблагодарная!
— Хочешь, на ранку подую? — озлобленно вогнав клинки в пол, издевательски предложил Лаер.
Рийский гневно хлопнул дверью. Сквозь разлом в стене Лаер видел, как Ирте оскальзываясь на покрывшейся коркой льда земле, шел к дому, и, поскользнувшись, звонко приложившись головой об угол ограды, растянулся на земле. Лаер злорадно захохотал, Ирте кряхтя, поднялся и показал ему оскорбительную комбинацию из пальцев.
Лаер еще сильнее засмеялся, и Рийский в нецензурной форме пожелав Хранителю усладить Фесу, скрылся в доме.
— Ну, чего встали? — Грозно обернулся Лаер на притихших Смотрителя и Уну.
— Да ты… ты… Ты просто отвратителен! — гневно выдала Уна, и покинула обиталище Лаера.
— Вали отсюда, — мрачно приказал Хранитель Смотрителю, явно не знавшему, куда себя деть.
Лаер утомленно рухнул прямо на пол и забылся беспокойным сном.
Тем временем в доме начала бушевать Уна, снимавшая с очага котелок со щами и наливая их в глиняные плошки, так тряслась от злости, что рисковала оставить Смотрителя и Ирте без ужина.
— Это Феса знает что такое! — Горячо говорила она. — Танцевать мы вокруг него должны! Самовлюбленный индюк!
— Не кипятись, — посоветовал Ирте, прикладывавший к набухающей на лбу шишке кусок сосульки. — Это он еще держится. Я думал, что когда он сорвется здесь одно пепелище останется.
— Да как ты можешь его защищать! — Возмутилась Уна бухая перед Рийским плошку, и окатывая горячими каплями его самого. — О, прости, пожалуйста…
— Ничего, — Ирте попытался оттереть с белоснежного воротника пятна, но только усугубил дело.