Хранитель ключа
Шрифт:
Тогда Петьке первый раз подумалось, что военная карьера — не самая лучшая мысль.
Но тут как раз мимо командира проходил солдат, несущий винтовки, словно охапку хвороста.
— А ну, подожди! — распорядился Афанасий.
Убитых в сегодняшнем бою оставили там, на дороге. Однако винтовки собрали. Подняли даже никуда не годное оружие солдат-мертвецов.
Из охапки Костылев выдернул винтовку поплоше, пошатал штык. Да, действительно, болтик сгнил, разболтался и после небольшого нажима вылетел наземь.
Снятый со ствола штык, Костылев подал мальчишке:
— Держи…
Петька
…Четырехгранный, игольчатый штык был не в самом лучшем состоянии: побитый ржавчиной, почти неострый.
Но это было, безусловно, оружие. Это была верная смерть на расстоянии вытянутой руки. От старика, который тянул солдатскую лямку еще в русско-турецкую кампанию, Петька слышал: рана от такого штыка плохо заживает. Еще им хорошо колоть свиней, а вот в теле человеческом тонкое лезвие часто ломается…
Мальчишке тут же захотелось большего: чтоб к штыку была добавлена винтовка, в ней была полная обойма патронов… А еще — шашка, папаха…
В общем, ему снова хотелось быть военным, самому командовать солдатами, распоряжаться оружием, дарить пацанам штыки, стреляные гильзы, а то и целые патроны.
В свете своего презента атаман уже не выглядел таким уж и безнадежным.
Действительно, ведь этому, побитому паршой, не век же командовать. Пусть выучит его, Петьку, всему, чему положено, а там — героически погибнет.
А уж он, Петька, будет атаманом по всем правилам. Его будут бояться солдаты и любить враги… В смысле — наоборот. Он будет брать города, лично стрелять из пулемета, рубить противника в капусту. И за дамочками будет ухаживать — куда там той Аленке.
— Пойдешь ко мне в армию? — спросил атаман.
Петька улыбнулся, чувствуя сам, что улыбка у него получилась глуповатой.
Костылев поднялся в тачанку, освобожденную от раненых, едва не поскользнувшись на крови. Но устоял, отперевшись на пулемет.
Его речь была столь же скромна, как и возвышение, с которого он вещал.
— А что, селяне, пойдете в войско? — крикнул Афанасий.
— А пойдем! — неожиданно раздалось из толпы. — Отчего не пойти?
Крестьяне нахмурились. Голос сей был им знаком: говорил это местный юродивый Демьян по прозвищу Горбатый.
Афанасий поискал говорящего и нашел того совершенно легко. Стало ясно, что такого рекрута не призовет ни одна армия мира.
Какая-то болезнь согнула тело крестьянина в дугу: сразу после поясницы тело шло совершенно параллельно земле. Существовала идиома о целебных свойствах могилы в отношении людей с неправильной осанкой. Однако, было ясно: сказано это не про Демьяна. Случись ему помереть, лежал бы он в гробу на боку. И вероятно бы гроб пришлось ему делать горбатый.
По деревне Демьян передвигался, опираясь на два подобие двух костылей — в одной руке швабра, в другой — тяпка.
Раненых он к себе на постой, разумеется, не брал, ибо еще неясно было, кто за кем должен был бы ухаживать.
— Я, Афанасий Первый, Царь Всея Руси… — начал Костылев.
Дальше вроде бы должны следовать многочисленные титулы, кажется среди них имелся "князь польский", но полной уверенности в том не имелось. Поэтому Костылев решил немного подсократить:
— …и прочая, и прочая и прочая… Я призываю вас, крестьяне, становиться под святые знамена нашей отчизны. — последовала пауза покороче. Знамен тоже не имелось. Ну да ладно… — И бороться с гидрой большевизма, чуждыми российскому духу либерализмом и демократией, дабы восстановить единственно правильный и природный русский строй — монархию!
Вспышки энтузиазма не последовало. Крестьяне делали вид, что их очень занимают раненые. На говорящего Костылева поглядывали будто тайком, смотрели все больше на пулеметы, на тачанки. Через щели в полу шарабанов на землю капала кровь.
Солдаты не реагировали на речь вовсе. В любом случае это их не касалось.
Даже Лехто, по мнению Афанасия, правая рука командира эскадрона, оставался безучастным к речи.
Около изгороди он о чем-то разговаривал с крестьянином, и речь селюка явно интересовала колдуна больше. Лехто серьезно кивал, смотрел в глаза собеседнику, а тот, ободренный вниманием, рассказывал азартно, недостаток слов, компенсируя жестикуляцией.
Ну да ладно, — обозлился про себя Костылев. — сам управлюсь.
— Рекруты вашей деревни станут костяком нового полка. Мы назовем его лейб-гвардии… Как именуется ваша деревня?
— Шушеры… — неохотно признался какой-то селянин.
— Вот-вот… Это будет лейб-гвардии Шушерский… Великошушерский конный полк… — звучало, конечно, отвратительно, но отступать было некуда. Оттого Афанасий сделал добавку. — А деревня ваша после победы милостью государя, то бишь меня, будет навсегда освобождена от податей!.. Ну так что, селяне, торопитесь, записывайтесь в войско!
Костылев покрутил головой, выискивая взглядом паренька. Затем продолжил.
— В войско принимаются рекруты всех возрастов. Запись, разумеется, добровольная…
Крестьяне тревожно заворчали. Запись, возможно, будет и добровольная, но тех, кто в армию не пойдет, пришибут.
В эту минуту Лехто закончил свой разговор, отпустил крестьянина и быстро вернулся к тачанкам. Тоном твердым и спокойным сообщил:
— Выступаем немедля. Коней напоить, и будем выдвигаться…
— Но нам надо принять пополнение…
— К чертям пополнение. Мы не можем терять ни минуты!
Так, чтоб было слышно крестьянам, Афанасий четко, с расстановкой произнес:
— Мы примем пополнение! Двинемся на запад, к столицам.
— Нет, — у колдуна было свое мнение. — Мы должны идти на север, к Гнилой гати.
Гать — это место на ленивой речке или вовсе болоте, где дорогу путнику преграждает не сколько вода, столько грязь. И чтоб мост не городить, прямо на грязь валят ветки, бревна, так чтоб по ним можно было проехать. Затем, ветки в болоте начинают гнить, превращаются в труху, гать оседает. И в грязь летят новые ветки. И название Гнилая для гати самое то, что надо — она другой не бывает.