Хранить вечно
Шрифт:
Кепа вздохнул:
– Скорей бы уже дойти! Надоело по этому солнцепёку тащиться.
Декурион усмехнулся:
– Ты ж, понимаешь, жаловался на перевале, что мёрзнешь. Вот и отогревайся теперь.
Кепа от возмущения даже приподнялся на локтях.
– Кто жаловался?! Никто не жаловался!.. Подумаешь, один-единственный раз сказал, что ноги мёрзнут!
– Сказал же… – невозмутимо заметил Саксум и, подумав, добавил: – И вовсе не один единственный раз.
Кепа хотел что-то сказать, но не нашёлся, фыркнул, надулся и принялся с остервенением грызть свой сухарь.
Остаток трапезы прошёл в благостной тишине…
– Ну всё,
– Теперь полегче будет, – тоже вставая, откликнулся Кепа. – Теперь можно верхом. Да и прятаться уже ни от кого не надо, – он принялся распихивать оставшиеся припасы по седельным сумкам.
– Воды бы где найти – лошадей напоить… – задумчиво сказал Саксум. – Ладно. Сколько можно, пойдём по руслу – может, где какой бочажок невысохший найдём.
– Найдём! – уверенно сказал Кепа. – Не должно было ещё всё высохнуть – дожди-то какие прошли!.. – он оглянулся на декуриона. – Ты это… езжай, командир. Я сейчас. Я догоню. Мне тут… надо…
– Хорошо, – сказал Саксум, запрыгивая в седло. – Догоняй. Только не долго… И повнимательней место выбирай – змеи тут, понимаешь, могут быть.
– Ладно… – отмахнулся Кепа…
Он нагнал декуриона быстрее, чем этого можно было ожидать, и, поравнявшись с ним, заносчиво спросил:
– А?!.. Ну как?!
Саксум оглянулся… и чуть не упал с лошади – с Кепиных плеч ниспадал роскошный ярко-красный плащ преторианского гвардейца.
– Перед отъездом в канабе купил, – небрежно сообщил Кепа. – В лавке у какого-то грека… Посмотри – пряжка какая! – он выставил вперёд правое плечо. – Почти как у проконсула!.. Тридцать пять сестертиев за всё про всё. Грек-пройдоха пятьдесят просил. Битый час торговались… Почти всё, что у сикилийца выиграл, на плащ и пряжку пошло. Зато – красотища! А?!..
– Кепа! – покачал головой Саксум, наконец обретший дар речи. – Зачем тебе это?!
– Как зачем?! – изумился Кепа. – Красиво же!.. Я в этом плаще – вылитый преторианец!
– Ты в этом плаще – вылитый попугай!
– Что б ты понимал! – немедленно обиделся Кепа. – Завидуешь – так и скажи! А нечего тут попугаями бросаться!
– Кепа! – как можно более убедительно сказал декурион. – Ну какой из тебя преторианец?! Ты на себя посмотри – ни кожи, понимаешь, ни рожи. Преторианцы, они все – ого!.. – он сделал жест руками, как будто обнимал что-то большое, объёмное. – А на тебя хоть три плаща надень – тебе всё равно до преторианца… как до луны!
Кепа, к удивлению декуриона, не ответил. Он ехал теперь чуть впереди, и Саксуму были видны только его ярко-красная прямая спина и гордо поднятая и чуть отвёрнутая в сторону, от декуриона, голова. Саксум почувствовал укол совести.
– Ладно, Кепа, – примирительно сказал он, – не обижайся… Красивый плащ… И пряжка тоже замечательная… И тридцать пять сестертиев за такую красоту – вполне приемлемая цена.
Кепа повернул к декуриону лицо, глаза у него блестели.
– Знаешь, Саксум, – сказал он задумчиво. – Я, когда маленький был, страшно завидовал своему старшему брату. Он в гвардии служил. Он как раз вот таким и был – ого!.. – Кепа повторил жест декуриона. – А я в мать пошёл. Она у нас маленькая… Брат носил вот такой же точно плащ. И шлем с гребнем. Он, изредка когда домой выбирался, я прямо млел. Придёт, мне на голову шлем наденет – а шлем большой, я из-под него не вижу ничего! – а он хохочет.
Он замолчал.
– Ты никогда не говорил о своём брате, – осторожно сказал Саксум.
– Да как-то… к слову не приходилось, – Кепа вздохнул. – Я плащ-то этот чего купил. Подумал: куда я с такими деньжищами да к мусуламиям. Отберут ведь. Как пить дать отберут! А плащ – вряд ли. Плащ не деньги. Куда мусуламию в таком плаще? Верно?
– Ну, вообще-то, и плащ могут отобрать, – сказал Саксум. – И очень даже запросто. Это во-первых… А во-вторых… Даже если и не отберут. Ты ведь в этом плаще на поле боя будешь, как мишень. Все стрелы, все дротики – твои. Понимаешь?.. Одно дело, когда таких плащей на поле сотни, когда все в таких плащах, и совсем другое дело, когда ты такой один единственный. Улавливаешь мысль?
Кепа на этот раз молчал долго. Очень долго. Даже для нормального человека такое молчание было бы слишком долгим, а для Олуса Кепы оно вообще было бесконечным. Саксум уже успел забыть о своём вопросе и думал о чём-то совсем другом, когда Кепа вдруг повернулся к нему и решительным, не терпящим возражения тоном сказал:
– Ну и пусть, как мишень! Зато красиво!..
Вопреки прогнозам Саксума, они наткнулись на дозор мусуламиев уже на следующий день.
С десяток полуголых нумидийцев на своих приземистых гнедых лошадках вдруг показались справа на холме и, гортанно крича и посвистывая, покатились вниз, охватывая остановившихся путников полукольцом.
– Что-то мне ссыкотно, командир… – нервно сжимая рукоять меча, вполголоса сказал Кепа. – Порубят они нас сейчас в капусту! Как пить дать, порубят!
– Спокойно, Кепа… – подбодрил своего напарника декурион. – Спокойно… Главное – не делать резких движений…
Он запустил руку в седельную суму, извлёк вручённую ему перед отъездом префектом Карзианом керу и поднял её высоко над головой.
– Такфаринас!!.. – крикнул он навстречу приближающимся всадникам. – Такфаринас!!..
Мусуламии накатили, накрыли облаком пыли, заулюлюкали, затанцевали вокруг. Замелькали закутанные до глаз лица, смуглые тела, обнажённые клинки, оскаленные морды коней.
– Кесарь Тиберий!!.. – снова громко крикнул декурион, потрясая над головой керой со свисающими с неё разноцветными печатями. – Письмо!!.. Царь Такфаринас!!..
От всадников отделился один – в буром легионерском плаще, накинутом прямо на голое тело. На широком, тоже легионерском, ремне, рядом со свинцовой пряжкой, изображавшей опёршегося на дубину Херкулеса, у него висел кинжал в шикарных позолоченных ножнах.
– Твоя кесар?! – крикнул он Кепе, тыча в его сторону коротким мечом-гладиусом.