Храни меня
Шрифт:
Я вижу здесь так много трупов, что детали часто начинают сливаться воедино. В конце концов, убийцы редко бывают оригинальными. Люди смотрят криминальные драмы и думают, что каждое убийство — это уникальный ритуал, совершенный каким-то безумцем, у которого проблемы с мамочкой вызвали бы у Фрейда приступ ярости. Правда в том, что большинство из них совершаются женоненавистниками, не умеющими контролировать свои эмоции.
Но когда в двух случаях обнаруживаются почти одинаковые повреждения… это привлекает мое внимание.
Я осторожно переворачиваю тело, и мое сердце колотится
Убийцы нередко стараются затруднить опознание своих жертв и, следовательно, любую связь, которая могла бы привести к ним, — отрезают пальцы, удаляют зубы, скрывают опознавательные знаки или татуировки. Но здесь слишком много сходств, чтобы их игнорировать.
Кто-то похищает и убивает женщин.
Я смотрю на экран своего компьютера в лаборатории, не в силах осознать увиденное. Все то же самое. И в то же время разное.
Я сравниваю размеры отпечатков рук на шее обеих неизвестных уже большую часть часа, пытаясь понять, где я ошибаюсь, потому что они не совпадают. Две руки разного размера означают двух разных убийц.
Но все остальное совпадает, вплоть до образцов почвы, взятых с тел. Уникальный состав — точное совпадение. Меня все больше расстраивает, что в нашей базе данных по составу и местонахождению нет этого.
Должно быть два или более убийц, убивающих женщин. Не могу поверить, что я ничего не слышала об этом в новостях. Еще один потенциальный серийный убийца был бы во всех новостях, особенно после той бури дерьма, которую вызвал июньский Истребитель Харбора.
Но это не моя работа — раскрывать дело, а полиции. Они уже осмотрели тела и не могли прийти к такому же выводу. Они ошибаются или я?
Я отталкиваю свое кресло на колесиках от стола и поворачиваюсь, глядя на флуоресцентные лампы. Я поворачиваюсь к двери, когда слышу, как она открывается.
"Буэнос, милашка". Входит доктор Верано с кофе в руке и ставит свою кожаную сумку на стол. "Чем занимаешься сегодня?" — спрашивает он с теплой улыбкой. Формально он мой босс, но для меня он как дядя.
"Думаю, на улице появился еще один серийный убийца". Я останавливаю свой стул и опираюсь локтями на колени. Я задираю рукава своей медицинской одежды, обнажая татуировку в виде змеи, обвивающую мое запястье. Верано смотрит на меня сквозь очки в проволочной оправе, делая глоток из своей кружки с кофе.
Он садится, откидывая пиджак на спинку стула, как делает это каждое утро. Не знаю, зачем он вообще его надел. Это его исследовательский центр; ему не на кого производить впечатление, особенно сейчас, когда у нас нет ни стажеров, ни студентов. "С чего ты это взяла?"
Я рассказываю ему обо всем, что обнаружила сегодня
"Из одного совпадения не следует закономерность. Продолжай копать". Я отдаю ему шуточный салют, как солдат, выполняющий приказ, с нетерпением ожидая, что продолжу спускаться в эту кроличью нору, пока не получу окончательные доказательства. Он перекладывает какие-то бумаги в манильскую папку, затем встает. "Я встречаюсь с семьей, которая хочет еще раз взглянуть на утонувшего сына, но я буду ждать новостей, когда закончу".
Наша основная задача — изучать различные стадии разложения тел, искать отличительные признаки каждой стадии, чтобы помочь в судебно-медицинских делах. Но мы также берем на вскрытие частных клиентов, которые хотят получить второе мнение или которых не устраивает заключение коронера.
"Suena bien". Он машет мне на прощание, а я открываю каталог всех тел, которые мы обработали в этом центре, и набираю в поиске два слова: ожог + татуировка.
От количества результатов у меня сводит желудок: здесь около двух десятков совпадений за три года. Когда я сужаю список до женщин моложе сорока, появляются только два объявления. Я открываю каждый из оставшихся файлов и начинаю отмечать любые сходства с уже известными мне делами.
Руки и ноги, связанные посмертно. Похожие защитные раны. Соответствующий состав почвы. Относительно небольшой возрастной диапазон от шестнадцати до тридцати пяти лет. Посмертные ожоги на участках тела, обычно покрытых татуировками.
Я настолько же встревожена тем, на что наткнулась, насколько и взволнована, как акула, почуявшая кровь. Я знаю, что мой моральный компас не указывает на север. Это одна из причин, по которой я решила заняться частной патологией и исследованиями, а не правоохранительной деятельностью. Я живу в серой зоне. Воспитание у самого опасного и смертоносного человека в Латинской Америке накладывает свой отпечаток. Но, по крайней мере, я должна получить очки за самоанализ.
Единственное, что меняется, и, возможно, поэтому полиция до сих пор не догадалась, — это способ убийства. Есть женщины, убитые удушением, как ручным, так и лигатурным, есть зарезанные несколькими видами оружия, а есть просто с чистым, глубоким разрезом через горло. Многих просто забивают до смерти.
Но ни в одном деле нет ни одного огнестрельного ранения. Большинство убийств совершается — случайно или нет — с помощью пистолета, так что это совсем другое дело. Возможно, пистолеты и пули легче отследить, но я не думаю, что дело в этом.
Того, кто это делает, не интересует смерть. Они заинтересованы в убийстве.
Я пролистываю фотографии выжженных татуировок, когда что-то бросается мне в глаза и превращает мою кровь в лед. Возможно, я бы не обратила на это внимания, если бы видела каждую фотографию по отдельности, но вместе… Я уверена в этом.