Храм Саламандры
Шрифт:
– Тревинер! – нахмурился Вальборн. Сумма была несправедливой, но не до такой степени, как слова охотника. – Трудновато тебе будет доказать это.
Никто из нас не пробовал мочи твоей кобылы.
– Но, мой правитель, это бессовестная цена! – не унимался охотник.
– У честных людей нет лишних денег, чтобы не глядя отдавать их жуликам. Даже вам, мой правитель, не всегда хватает на хорошую выпивку.
– Тревинер! – вспыхнул Вальборн. – Как насчет падающего листа?!
Рот охотника мгновенно захлопнулся. Магистр, которому до сих пор не удавалось вставить слово,
– Я всех приглашал, мне и платить. – Заметив взгляд, каким Вальборн наградил охотника, он добавил:
– А вы не смущайтесь, Вальборн.
Правители Бетлинка издавна славятся доблестью, а не богатством. Всем известно, что замок не приносит дохода, а содержится на средства других земель острова.
– Откуда там взяться доходам? – уже спокойнее сказал Вальборн. – В моих землях было только одно село, а теперь и оно разграблено. Люди не хотят жить вблизи от уттаков – слишком опасно. Стал бы я унижаться здесь, В Келанге, если бы у меня были свои деньги.
– Если исход войны сложится в нашу пользу, нужно будет оттеснить уттаков подальше на север, – заметил Магистр. – Нельзя оставлять им прежние земли, иначе они опять расплодятся.
– Хорошенькое дело! – вмешался воспрянувший Тревинер. – Как это война может сложиться не в нашу пользу?!
Никто не стал спорить с охотником, отдавая должное его оптимизму.
Выпивка сделала свое дело – все четверо вышли из трактира закадычными друзьями.
Тревинер, несмотря на то, что один выпил больше, чем трое остальных собутыльников, уверенно вскочил в седло и лихо развернул кобылу.
– Прошу за мной, дорогие друзья! – обратился он к Магистру и Альмарену. – А мой правитель, увы, вынужден оставить нас.
Витри и Шемма скакали всю ночь. Утром они свернули с дороги в рощицу, где укрылись на привал. Не расседлывая коней, лоанцы пустили их пастись на лужайку, а сами занялись просмотром содержимого дородных мешков.
Тот, кто собирал мешки для беглецов, несомненно, был опытен и предусмотрителен. Здесь лежали новые теплые шерстяные одеяла, простая, но добротная одежда и обувь, топоры, миски, ложки, котелок огниво и трут. Еда была питательной и не скоропортящейся – неизменные дорожные лепешки на меду и на свином жире, крупы, хлеб, сало, соль. В каждый мешок был положен небольшой кошелек с серебром. Это было неплохо и по меркам среднего жителя Келады, а по лоанским понятиям там лежало целое состояние.
Но самым дорогим подарком союзника из Келанги были пасущиеся на лугу кони. Человек, с легким сердцем вручивший лоанцам поводья этих коней, без сомнения, придавал первоочередное значение средствам передвижения беглецов. Два прекрасных жеребца походной верховой породы – и этим все было сказано. Простые, даже примитивные слова «походная верховая» заставляли вздрогнуть и замереть сердце каждого отъявленного лошадника. Кони этой породы не уступали тимайским в резвости и выносливости, но были крупнее и мощнее. Они могли, не выбиваясь из сил, в течение долгих дней везти на себе рослого воина с поклажей.
Если тимайского коня еще мог купить
Шемма, разобравший, какого коня ему посчастливилось получить, не сводил с него восхищенного взгляда. Он рассеянно рылся в мешке и под напором переполнявших его чувств то и дело обращался к Витри.
– Нет, ты посмотри, какая у него шкура! – вдруг вскидывался табунщик. – Бархат, а не шкура! Ты где-нибудь видел такую?
– Не видел, – отвечал Витри, занимаясь костром.
– А ноги-то, ноги! Бабки-то какие!
– Такие, такие, – подтверждал Витри, не оборачиваясь. Ему не хотелось долго задерживаться на стоянке.
– А грудь! А мышцы! – восклицал Шемма. – Камень, а не мышцы!
– Угу, – подтверждал Витри, помешивая крупу в котелке.
– Назову-ка я его Буцеком… – замечтал Шемма. – Нет… Буцек – это Буцек. Он ведь тоже был неплохой конь… и добрый. Может, Ураган? Или – Грифон?
– Успеешь еще ты его назвать. Путь у нас с тобой неблизкий.
– Да… – согласился Шемма. – Ты только представь, Витри, как мы въедем в село на таких конях! Все упадут! Как ты думаешь, мы с тобой – отважные парни? Говорил ведь Тифен…
– Рано об этом думать, Шемма, – охладил его Витри. – Мы еще не на Оранжевом алтаре. Вот проедем Кратно, тогда говори все, что хочешь.
– Да уж совсем немного осталось. На таких-то конях – два дня пути, и мы – на месте. А сколько было трудностей… нет, ты только посмотри, как он ест!
– Ест, ест, – подтвердил Витри. – Давай и мы поедим. Каша готова, а вот дорожные лепешки.
– Мясца бы… – завздыхал табунщик, наполняя миску кашей.
– Приедем на алтарь, поедим и мясца, – утешил его Витри. – Только уж ты не раскрывай там рот попусту, понял?
– Все я понял, – сказал Шемма, – кроме одного. Ну как тому мужику въехало в голову, что мы шпионы?! Поев, лоанцы сполоснули миски, засыпали костер и продолжили путь.
Витри, чувствуя близость цели, выжимал все возможное и из себя, и из Шеммы, и из коней. Через день к вечеру они увидели постройки алтарного поселка.
Поселок состоял из трех длинных улиц, идущих вдоль хребта, плавно спускающегося от скопления голубовато-искрящихся, беспорядочно торчавших ввысь скал Тионского нагорья. Главная площадь располагалась в нижнем конце поселка, удаленном от подножия скал. Ее окружали зажиточные торговые дома и обычные в таких местах лавки и трактиры. В полусотне шагов от площади начиналась глубокая деревня с приусадебными участками, с птицей и скотиной, разгуливающей по улицам. Однако мест и построек для приезжих здесь было больше, чем в обычной деревне, так как в поселке постоянно снимали жилье больные и паломники храма, прибывавшие в эти края для исцеления или поклонения богине.