Храм лис
Шрифт:
Лиса, казалось, поняла ее, и даже пообещала… Но тут же покинула ее, убежала. Последний шанс потерян… Всхлипывая, Джин снова побрела по лестнице.
Слишком поздно. Ханг-худзе показались из-за поворота. Дикий хор воя и лая. Сумбур вместо музыки. Симфония смерти. С непристойными жестами, выкрикивая страшные угрозы, они бросились к Джин. Впереди, с лицом, изрытым оспинами, с ножом в руке, несся предводитель, полукровка-тибетец, тот самый, что первым ударил ножом ее мужа. Неспособная пошевелиться, не в силах даже закрыть глаза, Джин смотрела,
И вдруг они замерли! Что-то похожее на язык рыжего пламени мелькнуло на ступенях между ними и ею. Лиса! Она стояла, спокойно разглядывая растерянных ханг-худзе. Надежда вернулась к Джин Мередит. Холодный ужас отступил. К Джин вернулась способность двигаться. Но она не пыталась бежать. Не хотела бежать. Крик о мести рвался из нее. Она чувствовала, что ее безмолвный призыв достиг лисы…
Лиса повернула голову и посмотрела на нее. Джин увидела, как сверкнули ее зеленые глаза, как оскалились в улыбке белые зубы.
Когда она отвела взгляд, ханг-худзе уже пришли в себя. Предводитель достал пистолет и выстрелил в лису.
Джин Мередит увидела — или подумала, что видит — невероятное. На месте лисы стояла женщина! Высокая и стройная, как молодая ива. Джин Мередит не могла посмотреть в ее лицо, ей видны были только рыжие волосы, аккуратно уложенные на маленькой красивой головке. Шелковое красно-рыжее длинное платье без рукавов. Женщина подняла руку и указала на предводителя. Его люди застыли в ледяном ужасе, разинув глупые рты и широко распахнув тупые глаза.
Женщина медленно опустила руку. И вслед за рукой, вместе с ней опустился тибетец. На колени, потом на четвереньки. Он смотрел ей в лицо, оскалив зубы, как собака. На губах его показалась пена. Потом он, уже как волк, набросился на своих людей. С воем прыгал, вцеплялся в горло, рвал зубами и ногтями. Люди в гневе и страхе закричали. Отчаянно пытались отбиться.
Блеснули ножи. Предводитель, дергаясь в конвульсиях, упал на ступени. Выкрикивая что-то на своем диком наречии, его люди устремились вниз по лестнице и вмиг исчезли. Джин Мередит не выдержала напряжения и закрыла лицо руками. А когда опустила ладони, охнула: на месте женщины вновь стояла шелковистая, красно-рыжая лиса. Джин видела, как сверкнули зеленые глаза, как обнажились в улыбке зубы. Лиса подошла к ее ногам.
Слабость охватила Джин. Женщина склонила голову, опустилась на колени, закрыла глаза дрожащими руками. Она ощутила рядом незнакомый аромат — беспокойный, пробуждающий странные туманные образы… Услышала низкий сладкий смех. Мягкий голос прошептал:
— Сестра!
Она подняла голову. Над ней склонилось изысканное женское лицо. Раскосые глаза цвета морской волны под широким белым лбом… красно-рыжие волосы спускаются на лоб… серебристо-белая прядь, напоминающая по форме пламя свечи, колеблющееся на ветру… длинный, но изящный нос, ноздри слегка
На этом изысканном лице, воздушная, словно вуаль, легкая насмешка, слабая угроза, в нем мало человеческого. Руки белые, длинные и стройные. Они коснулись лба Джин Мередит и сразу успокоили ее, прогнали прочь страх и горе.
Джин снова услышала странные, сливающиеся звуки, слегка насмешливый голос существа, которое понимает человеческие чувства и желания, но само никогда не снисходит до такой ерунды.
— Ты отомстишь своим врагам, сестра!
Белые руки коснулись ее глаз… Все поплыло куда-то, голова закружилась… больше Джин ничего не помнила… даже себя самое…
Джин Мередит казалось, что она лежит на чем-то мягком в слепой, безграничной, непроницаемой тьме. Она ничего не помнила и знала только, что она это она. «Я это я», — подумала Джин. Тьма, в которой она лежит, мягкая, добрая. «Я нерожденный дух в чреве ночи,» — подумала Джин. «Но что такое ночь… и что такое дух? Я довольна, я не хочу рождаться вновь». Вновь? Это значит, что она уже рождалась… раньше… и тут в ее сознании всплыло имя: Джин. «Я Джин… но кто это — Джин?» — подумала Джин.
Она услышала два голоса. Один женский, мягкий и сладкий, со сдерживаемой дрожью, как натянутая струна. Она уже слышала этот голос… раньше, когда была Джин. Мужской голос низкий, полный спокойствия, человеческий… да, в нем есть что-то человеческое, чего нет в сладком голосе женщины. Она подумала: «Я Джин, я человек…»
Мужчина сказал:
— Скоро она должна проснуться. Сон ее глубок, и она может утонуть в нем. Но сон не должен утопить жизнь.
— Сон подчиняется мне. Он отпускает ее. Скоро она проснется, — ответила женщина.
— Она будет помнить? — спросил мужчина.
— Да, — ответила женщина. — Но она не будет страдать. Как будто все произошло не с ней, а с кем-то другим. Ей будет очень жаль эту другую, но сама она будто умерла вместе со своим мужем. Да так оно и есть. Смерть унесла с собой печаль, боль, горе. У нее осталась только память.
Джин показалось, что на какое-то время она вновь потеряла сознание… хотя никакого времени не могло существовать и окутавшей ее темноте… да и что такое время?
Тишину нарушил задумчивый мужской голос:
— Но память не принесет ей счастья.
Женщина ответила со звонким насмешливым смехом:
— Счастье? Я считала, что ты достаточно мудр, чтобы не говорить всерьез о такой чепухе, священник. Я дала ей покой, а это гораздо больше счастья. Да она и не просила счастья. Она хотела отомстить. И я помогу ей.
— Но она не знает, кто… — начал мужчина.
— Знает, — прервала его женщина. — И я знаю. И ты знаешь. Ты успел вырвать это из сознания тибетца, когда он умирал. А если ты все еще в это не веришь, поверишь, когда виновник придет — а он придет, чтобы убить ее ребенка.