Хозяин
Шрифт:
— Ты что, не проснулся или уже засыпаешь? Я же ясно сказал, что посылают не вас, а ваши матрицы. То есть твою матрицу. Твою так называемую морально-волевую основу плюс частично память. А раз уж ты у нас специалист по времени и пространству, так сам бог велел идти тебе. То есть сам ты остаешься, конечно.
— Раз так, то о чем разговор. Решили посылать, так посылали бы.
— Капитан! Ты сколько у нас служишь, а все еще не понял, что мы ни в чем не имеем права преступить Закон. Нужно твое формальное согласие, тем более что посылаем мы часть тебя! То есть ты посылаешь свою часть, часть собственной личности, которая
— Почему же не понимаю, очень хорошо понимаю…
Старик, отвернувшись от окна, вновь пронзительно взглянул на Луку, потом махнул рукой. Вернулся к столу.
— Хорошо. Раз формальности соблюдены, повторяю суть задания. Ты, то есть твоя… кажется, лучшая часть должна внедриться в сознание вероятного диктатора и попытаться взорвать систему изнутри, заложив основы демократии и равенства. Что в общем-то не так уж и трудно, учитывая личность выбранного объекта…
Внезапно видения пропали, вернулась тьма, а с ней и осязание. Вслед за этим стали потихоньку возвращаться слух и другие чувства. Только глаза продолжали видеть мрак. Ему было холодно, он лежал на твердой, кажется, каменной скамье. Пахло сыростью. И его пробудили голоса. Голоса звучали негромко, устало, с паузами. И вначале он просто слушал, не пытаясь понять, кто говорит и что говорят.
— Может, мы все обманулись? Поверили в сказку, пошли за сказкой, и оба попались. Что можно сделать против дьявола? Порядок вещей изменить нельзя, потому что мы тоже часть этого порядка. А часть не может замахнуться на целое.
— Но почему так? Рождаться, жить, умирать… и кормить новые поколения… Зачем? В чем смысл этой круговерти? И был ли смысл до Смутных веков?
— К чему нам думать о том, что уже ушло? Я надеялся на него, а он оказался смертным. Он взял и умер. Твоя мечта увлекла и меня. Теперь мы пришли к своему концу… рано или поздно это должно было произойти. Почему бы не сейчас?
Некоторое время длилась тишина. Потом из сгущенного, плотного мрака донесся вздох, и Лайма почти простонала:
— Моя жизнь потеряла смысл, я не жалею, что уйду. Пусть уж другие после меня мучаются в этом котле. А все же горько, что он так обманул…
— Не одну тебя, не одну тебя. Даже я в конце концов был готов отдать за него жизнь. Другие были умнее, другие сомневались. Хотя, должен признаться, умер он как герой. О нем пели бы песни и слагали легенды, если бы он был простым воином. А так его будут проклинать.
— Но это же не его вина, Лок?
— Конечно, нет. Ведь он простой человек. Его обманул другой простой человек — его гнуснейшество папа Бастиан. Наглядно показал, кто есть кто. А для этого принес в жертву тысячи собственных подданных. Пастырь Божий!.. Все римляне здесь разложились, но наверху самая гниль. Все-таки жаль, что мы не будем участвовать в уничтожении Великого Рима. Надеюсь, наши здесь не оставят камня на камне.
— Ты думаешь, что-нибудь изменится, если Бешеный Юр уничтожит всех людей? Может, есть какой-нибудь другой выход? Ведь и Лука — человек.
— Ты не понимаешь, ты женщина. Женщины по-другому видят мир. Ты и Луку видишь по-другому, иначе, чем я.
— Что ты хочешь сказать? — Голос Лаймы напрягся.
— Ничего. Я хочу сказать, что среди каменщиков есть хорошие мужчины и женщины. Как и среди наших есть плохие и хорошие. Просто хорошим каменщикам и хорошим лесным никогда не ужиться
Наступило молчание. Где-то мерно капала вода. Зазвенело насекомое, вероятно, попавшее в паучью сеть. Слышно было тяжелое дыхание Лока.
— Не знаю, — наконец отозвалась Лайма. — Я ничего не понимаю, мне просто это все не нравится. Мне не нравится, что нас считают животными, но мне не нравится, когда страдают их дети. Все равно это не выход, я бы не хотела участвовать в их уничтожении.
— А ты и не будешь, маленькая, — вдруг мягко сказал Лок. — Мы с тобой, по всей видимости, не доживем до этого великого дня. Но он будет. Бог на нашей стороне, Бог на стороне тех, за кем правда. И пусть мы и они, по сути, одинаковы, пусть наш разум и чувства равны, и нет низших и высших по праву рождения, но наши расы все равно обречены на борьбу. А раз так, пусть это побыстрее кончится.
Луке наконец-то удалось открыть глаза. В камере было сумеречно, но не так темно, как ему представлялось. Сам он действительно лежал на каменной скамье — единственной в темнице. Напротив, прислонившись к стене, сидели прямо на полу Лайма и Лок. Здесь было сыро и прохладно.
— Скажи мне… сейчас уже, наверное, можно: почему ты спасла его от казни? Мы ведь с пилигримом хотели проверить, сможет ли он выпутаться сам.
— Он и выпутался… А вообще-то сама не знаю. Я подумала, что обязана его спасти… какое-то затмение. Но я не жалею.
Послышался слабый смешок Лока. Потом снова тишина. И вздох Лаймы:
— И все же мне жаль…
Лайма медленно, тяжело поднялась и подошла к скамье, где лежал Лука. Глаза их встретились. Они молча смотрели друг на друга. Потом она задрожала и, не отрывая зачарованного взгляда от его лица, медленно протянула руку и дотронулась до его груди.
— Что ты? — спросил Лок. — Что с тобой?
— Ты же умер! — потрясенно сказала Лайма. — Ты же лежал раздавленный, как сурок под копытом кентавра, и твоя кровь смешалась с кровью других павших, а костяная пластина на броне ужасного зверя разрезала твою грудь пополам. Я сама все это видела!.. Мы с Локом одни остались в живых. Только мы с Локом остались живыми на всей арене, и я пыталась поднять твое раздавленное тело, но не могла. Как так может быть, Лука? Значит, все правда, Лука?
Лука посмотрел себе на грудь. Провел рукой — все было как обычно. Он недоверчиво засмеялся, зная, что она говорит правду. Невероятное произошло с ним, но все вокруг продолжает идти своим чередом, даже слова срываются с губ Лаймы такие же, как и раньше, только выражают другое.
— Я жив… и это правда. — Смех его продолжал звучать недоверчиво.
Громко звякнул замок в двери, и тягуче запели давно не смазываемые петли. Глаза всех зажмурились от яркого света. Лок, усмехаясь, сказал: