Хозяин берега
Шрифт:
— Кто как сумеет. — Старик шевельнул ногой. Я увидел, что на ногах у него огромные ботинки со шнурками и брюки по крайней мере сантиметров на пятнадцать не доходят до щиколоток. Старик словно был в кальсонах. Может, так ходили лет сорок назад?
— Касумов часто к нему ездил?
— По-моему, второй раз.
Живя уединённо — на острове, — старик прокажённый был неплохо осведомлён.
— За какое время?
— В этом месяце.
Внезапно меня осенило. Я вспомнил разговор с Кулиевой.
— Мазут
Чёрные зрачки Керима странно кружили — он сидел боком ко мне, и я не знал, кружат ли оба зрачка одинаково, в одном направлении.
— Я не спрашивал, а он мне не сказал. — Старик вздохнул. — Я всем говорю: «Ничего не рассказывайте. Меня будут спрашивать — я вынужден говорить. Мне нельзя врать. Бог не велит».
Впервые он остановил свой чёрный зрачок на мне, Я заглянул в него и почувствовал затаённую боль, щемящую отверженность и безысходность. Я представил, как старику прокажённому сиротливо на безлюдном острове долгими одинокими ночами, как он уязвим и беззащитен.
«А сейчас, после того, как я уйду, все водные прокуроры страны не смогут его защитить…»
— Завтра Касумов будет на свободе, — сказал я. Теперь я уже спешил. Отвезти вас куда-нибудь? Есть у вас где ночевать?
— А… побуду тут…
Массивная нижняя челюсть старика хищно задвигалась, она казалась чрезвычайно сильной, грубая тяжесть её как бы уравновешивала пронзительную ранимость глаз.
Я понял, что он не уедет, пока не встретится с Касумовым.
— До свидания!
Я не погнал «Ниву» кратчайшим путём по набережной, а с Баларгимовым, Балой и Гусейном на заднем сиденье сделал короткий крюк через перевал.
С возвышенности Знаменитых Географов на мгновение открылась центральная часть города, окружённого с трёх сторон скалами; ниже, на уровне заводских труб. у подножия, двигался крохотный, словно игрушечный, тепловозик. Мелькали ставшие привычными похоронные автобусы городских маршрутов. А дальше, близко к воде, виднелись стайки портовых кранов, насыпи щебня, грузовые и рыбоохранные суда.
Ещё несколько минут — и мы снова были на набережной.
За нами не было «хвоста».
Капитан «Спутника» встречал нас на трапе.
— Здорово, Садык. — Антонов отдал честь задержанному, потом почтительно поздоровался за руку.
— Здорово, адмирал! — гаркнул Баларгимов. — Здесь-то меня, надеюсь, накормят?
— Что-нибудь найдём… — Антонов взглянул на меня.
— Не сейчас, — отвёл я его невысказанный вопрос. — Обед на берегу. И сразу потом отдадим швартовы…
— Маршрут прежний? — уточнил Антонов. — Тот берег?
— Нет. Мы должны выйти по курсу «Советской Нахичевани». Они предупреждены. В море следует обеспечить переход арестованного вместе с конвоем на паром.
— Я готов, — только и сказал Антонов.
— Старший конвоя — мой помощник. — Я показал
— Во сколько вас ждать?
— Если в течение двух часов нас не будет, поездка автоматически отменяется.
— Понимаю. — Антонов учтиво наклонил голову, её положение при этом практически не изменилось, а щёки ещё больше покраснели.
Я проехал через центр, мимо казаха, торговавшего дынями. Утром, когда я приезжал к Фурману, перед ним лежало четыре дыни, к вечеру осталось три. Но это не смущало его, и завтра он был готов продолжать свою малоэффективную торговую деятельность.
Я высадил следователя. Гусейн был рад тому, что не едет в командировку.
— Спасибо, Игорь Николаевич.
Я ещё несколько минут покрутил по близлежащим улицам и взял курс за город.
— Так мы куда? — Шеф лодок был озадачен. — На метеостанцию?
Мы миновали показавшиеся на берегу здания, вблизи которых был убит Пухов, а потом и место, где стоял когда-то город, нанесённый на карты. Недостоверность здешней жизни, которую я постоянно со дня своего приезда ощущал, шла именно отсюда.
Пыльный участок суши. Несколько проложенных под землёй труб, в которых слышен рёв каспийской воды. Полный бред. Город, положенный в плотину.
Там, внизу, печи, которые топили хозяйки, стены кухонь и спален; священные домашние очаги; лестницы домов, на которых играли дети, мостовые, перекрёстки — всё, что сначала вошло в жизнь, а потом разом, бессмысленно, сброшено было в поток
«Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели…» — сказал поэт.
«Ничего не осталось, — снова подумал я, — только рытвины, искорёженная земля».
Я свернул к берегу. Тихие овцы лежали на земле спинами друг к другу.
Вода в заливе слегка плескалась, несколько выступавших из моря огромных чёрных камней метрах в трёхстах от берега казались игрушками, плававшими в детской ванне.
— На сигарах пойдём? — Браконьер догадался, а может, просто заметил в темноте дюралевые баки, соединённые с лодкой. — Только сними с меня наручники, прокурор! В наручниках мне как-то непривычно.
— Сниму. Обязательно.
Я обрадовался по-настоящему, когда увидел впереди Мишу Русакова с его разбойной лодкой.
Всё было уже готово к отплытию. На баке я заметил прорезиненные комбинезоны, какие носят обычно на сейнерах. Тут же лежали ещё три пропахших морем и рыбой тяжёлых рыбацких ватника. Я предпочёл бы, чтобы они оказались заодно и пуленепробиваемыми.
— Оружие взяли? — продолжал интересоваться Баларгимов. — Если они догонят, без автоматов нечего делать! Перетопят, как котят…
— Не перетопят, — заметил Миша.
Он обернул плёнкой привезённые с «Александра Пушкина» кассеты, спрятал в носовом отделении.