Хороший сын
Шрифт:
Я стою у окна и гляжу на заасфальтированную игровую площадку, усыпанную стеклом и заляпанную краской из бомбочек, которые Крутые Парни бросают по вечерам через стену. В окне отражается мистер Макманус — накрыл рот ладонью, смотрит в пол. У мистера Брауна одна рука в кармане, другой он чешет лысину. Что-то не так. Похоже на сцену из филима, когда кому-то сообщают важную новость, но при этом играет музыка и слов не слышно, хотя всем понятно, о чем говорят. Обычно герой узнает, что смертельно болен, или что родители его погибли в автомобильной катастрофе.
— Иди за мной, — командует мистер Браун.
Я иду, но все время оглядываюсь на мистера Макмануса, который все стоит у двери и улыбается мне как будто… У меня лейкемия! Шла же у меня в прошлое Рождество кровь из носа. Голова начинает кружиться, слегка.
В конце коридора дверь в кабинет мистера Брауна открыта. Он заходит. Я жду.
Лежу на больничной кровати, родные стоят вокруг на коленях и плачут. Я приподнимаюсь и говорю: «Прощаю вас всех. Даже тебя, Пэдди». Улыбаюсь, дотрагиваюсь до его головы и умираю.
— Входи, Майкл, — говорит мистер Браун. Впервые за семь лет он назвал меня не по фамилии.
Чтоб я сдох! В кабинете сидят Ма и Папаня. Одетые по-воскресному. Чо-то это мне совсем не нравится — как будто сериал какой-то.
— Садись, сынок, — предлагает Папаня сладким голоском.
Надеюсь, мистер Браун не унюхает сквозь мятную конфету, как от него разит перегаром. Сажусь в пустое кресло.
— Майкл, я помню наш с тобой разговор касательно предложения, поступившего тебе из гимназии Святого Малахии, и хочу тебя заверить, что все мы здесь, в Святом Кресте, очень тобой гордимся, — говорит мистер Браун, нервно тиская руками бумаги на столе. — Но ты, Майкл, уже совсем взрослый, и есть определенные вещи, которые ты должен понимать. — Складывает пальцы в замок и постукивает обеими ладонями по столу. — Майкл… Твои родители попросили меня с тобой поговорить, объяснить тебе, что…
Ма кашляет, ерзает в кресле, смотрит в пол.
— …к сожалению… Майкл, ты не сможешь учиться в гимназии Святого Малахии.
Губы мистера Брауна продолжают двигаться, но звук вдруг пропал. Сосредоточься, Микки — хватит ворон считать! До меня долетает что-то про «пять лет… расходы на дорогу… форма и учебники… два автобуса туда, два обратно».
— Я люблю ездить на автобусе, — бормочу я и бросаю взгляд на Ма, ожидая поддержки, но она уставилась на мистера Брауна — а тот встал со стула и, пока говорит, щелкает жалюзи.
Дыхание отдается у меня в ушах. Я все не могу взять в толк, что он там вещает, — как когда Пэдди то убавляет, то прибавляет звук в телевизоре, чтобы меня позлить.
— Твоим родителям это не по средствам, Майкл. И они очень, очень этим расстроены, — говорит мистер Браун.
Ма красная как рак. Ничего она не скажет. А тот, кто заблокировал звук у меня в голове, заодно высосал из меня всю силу. Кто это — пришельцы? Русские? Протестанты!
— Ты будешь учиться в Святом Габриэле, как Пэдди. — Папаня с улыбкой кладет свою противную руку с оранжево-коричневыми пятнами
Гляжу на Папаню и сознаю с абсолютной, полной уверенностью, что человек этот мне не отец. И с той же уверенностью вижу — потому что глаза у него стали совсем маленькие и плоские — что это он во всем виноват. Все плохое в нашей семье случается только из-за него.
— Ну мы тогда пошли, сэр, — говорит Папаня, выставляя перед собой руку, делая вид, что не хочет никому причинять неприятностей, хотя он сам — наша главная неприятность.
— Вы можете забрать Майкла домой, помочь ему… привыкнуть к этой мысли, — предлагает мистер Браун.
— Да нет, пусть он лучше здесь поиграет с дружками. Правда, сын? — не соглашается Папаня.
С дружками! У меня всего один друг. Вот сколько он про меня знает. И — нет, я не желаю здесь оставаться.
— Я бы хотел пойти домой, — говорю я.
— Конечно-конечно, — поспешно произносит мистер Браун: он бледен и стремительно шагает к двери. — Пойду твой портфель принесу.
Молчание. Мы глядим в окно, а там солнце вылезает из-за большого плюшевого облака. Мы все щуримся и поворачиваем головы, стараясь не смотреть друг другу в глаза.
— Я, — начинает Папаня. — Микки… — Он вздыхает, с наждачным звуком проводя ладонью по небритому подбородку. — У меня для тебя большой сюрприз. Сегодня вечером покажу.
Я вижу у него на лице дурацкую ухмылку. Проверяю Ма: она без понятия. Папаня наш — известный врун. Ма кивает мне, потом Папане, широко открывая глаза. Это означает: Микки, прошу тебя, не зли папу. Ради меня. А то сам знаешь, что будет.
Ладно, Ма. Только ради тебя.
То, что у нас нет денег, я знаю, и никогда не стал бы ее этим доставать.
— Большой сюрприз? Да ну? Класс! — восклицаю я, как какой-нибудь пай-мальчик из телевизора. Смотрю в окно. И тут на меня нисходит, будто Святой Дух. — Собака, да? Пап, это так здорово, что все остальное уже неважно.
Ха. Вот я и взял над ним верх. Широко улыбаюсь Ма, будто понятия не имею, что только что сделал. Она с пяти лет не разрешала мне завести собаку. Она мне теперь все кости переломает. Ну и ладно, тогда хоть не придется учиться в Святом Габриэле.
2
ДЕВЯТЬ НЕДЕЛЬ ДО СВЯТОГО ГАБРИЭЛЯ
— Иди сюда, сынуля. Псину на руки не хватай, а то я тебя убью, — говорит Ма в кухонное окно. — И ты тоже, кукла. — Это она Мэгги.
Она все еще сердится на меня за Киллера, но зато про Святого Малахию я не сказал ни слова, так что главное держать рот на замке — и все будет в порядке.
— Лечу как стрела, — откликаюсь я и подмигиваю.
— И не смей подмигивать в воскресенье, — говорит она, и голова ее снова исчезает в кухне.