Хороший сын
Шрифт:
Брэй идет вдоль холмов Боун — туда ходят старшие пацаны, там футбольное поле. Мне туда ходить не разрешают, потому что Боунские, которые живут справа от него, хулиганы еще похлеще наших, Ардойнских. Но хуже всего, что сразу за горками живут проты. Я хороший мальчик, я не вожусь с хулиганами и не хожу туда, куда ходить не велено. Никогда.
— Как там твоя подружка? — Папаня ухмыляется.
— Папа! — восклицаю я, смеюсь и краснею, но по-хорошему.
Мне вообще-то приятно. Выкатываю грудь и иду, подняв голову, слегка подпрыгивая. Так, наверное, себя чувствуешь, если
— А много у тебя подружек, Микки? — спрашивает он.
— Да не, — отвечаю, смутившись.
А надо было сказать: «А то». Нужно сначала думать, а потом разевать варежку.
Барабаны. Вдалеке. Проты готовятся к маршу — сегодня 12 июля. Для них это как для нас День святого Патрика.
— А чего в этом такого, ты уже большой, — рассуждает Папаня. — Мама твоя верно говорит: того и гляди голос сломается. А волосы еще не растут?
Мама ему все сказала. Да как она могла? Вот откуда взялся этот таинственный кивок! А я думал, что ей можно сказать. Погодите-ка. Волосы? Боженька Иисусе. Он что, будет говорить со мной об Этом?
— Не хочешь говорить — не говори, — успокаивает меня Папаня, положив мне руку на плечо. У меня аж все съеживается изнутри. — Мне тебе как, рассказать про девчонок?
— Да не, пап, — мямлю я.
— Аккуратнее всего надо с самыми большими тихонями, дьяволенок, — смеется Папаня. — Но со мной, Микки, сынок, можешь говорить свободно. Задавать любые вопросы.
— Я…
Думаю, не спросить ли о том, о чем говорили мальчишки и Пэдди. Но Ма же сказала: это скоро изменится.
— Спешить некуда, сынок, спросишь, как дозреешь, — говорит он и слегка щиплет меня за руку — больно, на самом деле, но я молчу. Может, когда мы в следующий раз пойдем гулять, я у него кое-что спрошу. А так мы просто идем молча, но и это хорошо. Смотреть на Киллера — все равно, что смотреть филим. А во время филима не разговаривают.
В конце Брэй Папаня перепрыгивает через ограждение. Я смотрю на протский Старый парк. Оттуда слышно оркестр. Мне через ограждение не перепрыгнуть, я протискиваюсь между погнутыми прутьями. Мы карабкаемся по травяному склону и оказываемся наверху — там бритский наблюдательный пункт, он похож на маяк. Вокруг загородка из металлической сетки, высотой почти с сам пункт. Наверху колючая проволока. Похожа на волосы нашей Моли.
Во всем Ардойне, до самых гор за ним, единственное яркое пятно — клетка для задержанных, обстрелянная бомбочками с краской. А так Ардойн совершенно черно-белый, похоже на начало «Улицы Коронации», которую я иногда смотрю с Ма.
— Помнишь, я туда тебя таскал, когда ты был совсем мелким? — спрашивает Папаня, указывая себе за спину.
Я щурюсь на пеньки, которые, надо думать, раньше были качелями. Представляю, как Папаня меня качает, а я хохочу. Может, даже и вспоминаю.
— Да. — Киваю.
Он касается рукой моей головы, а я не отстраняюсь.
— Глянь на эту дыру, — говорит он, не сводя глаз с Ардойна. — Тоскливее ничего не придумать. Когда вырастешь, сын, ты ведь свалишь отсюда, да? Я все себе не прощу, что здесь остался.
— Я хочу уехать в Америку, —
У Папани загораются глаза.
— Верная мысль, сынок. Так и надо. Хорошо соображаешь.
— Я знаю, что уеду в Америку. Во что бы то ни стало.
Папаня смотрит на меня так, будто никогда раньше не видел. Он мною доволен.
— Да, сынок, ты уж постарайся и свали из этого… ада. И никогда не возвращайся. Там, за этими горами, Микки, лежит целый мир. Я тебя когда-нибудь свожу на Пещерную гору. Знаешь Нос Наполеона?
— Там видно, как он лежит на земле, задрав нос вот так. — Запрокидываю голову. — Ты мне рассказывал, когда я был маленький.
— Отсюда не видно. Оттуда сверху тоже. Видно по дороге. Под определенным углом. Да и вообще вид оттуда очень красивый. До самого Лоха открывается, даже видать, как корабли плавают. А на них куда угодно можно добраться. Куда хочешь.
— И в Америку тоже?
В давние времена туда действительно плавали на кораблях. А я хочу лететь на самолете. Прямо мечтаю о джетлаге — это звучит так шикарно.
— А почему нет? — Он улыбается. — А где деньги достать, ты думал? Нужно практично подходить к делу.
Не думал. Прямо-таки ни минуточки. Где достать деньги? Или как обойтись без них.
— Можешь найти работу. Начать откладывать. Я в твоем возрасте щепки продавал в дома на растопку. Собирал в лесу сухостой, колол, раскладывал щепки по мешкам и ходил, сбывал их в дома.
Вот ведь стыдобища. Я так никогда позориться не стал бы. И Ма тоже. Одно удивительно — Папаня-таки когда-то работал.
Сидим на краю склона, рассматриваем горы. Киллер жует траву. Только перестали бы они бить в этот дурацкий барабан. Вытаскиваю пучок травы из земли, отряхиваю корни.
За спиной громкий хохот. На ступеньках туалета сидит парочка алкашей.
— Сиди здесь.
Папаня встает.
— Ты куда?
Подтаскиваю к себе Киллера.
— В туалет. Через пару минут вернусь, — говорит он.
— А если сюда проты придут?
— Да не придут, Микки, — ухмыляется он.
Мне страшно, однако портить день не хочется.
— Ладно, — говорю, так, как будто мне ничего не стоит посидеть совсем одному на Боун. И вообще, со мной же Киллер.
Папаня шлепает к обшарпанному домишке, а я встаю и подхожу к самому краю, заслоняя глаза от солнца. Ветер так и режет лицо.
Можно, например, для начала добраться до Филиппин. У меня там есть друг по переписке. Правда, я от него ничего не слышал с тех пор, как я ему написал, а он написал ответ, а я написал ему обратно и спросил, богатый он или нет.
Я, как паук, чувствую дрожание паутины. Включаю супер-слух. Разобрать удается только три нецензурных слова. Трое Крутых Парней. Оглядываюсь, где там Папаня, но его нет.
Подходят ближе. Когда проходишь мимо парней, с которыми не знаком, у нас полагается сказать «Порядок!» и кивнуть. Если этого не сделать, тебя примут за прота и отмутузят. Или решат, что ты их боишься, и за это отмутузят. Я этих слов говорить не люблю, потому что говорю не так, как они. Да и киваю неправильно. Парни это всегда замечают и бесятся.